Александр Кувалкин. Поэзия

Литературный конкурс “За волю и любовь к жизни”

 

Кувалкин Александр Генрихович

69 лет

Санкт-Петербург

 

Родился и живу в Санкт-Петербурге. С детства хожу на костылях (ДЦП).

Учился восемь лет дома, два года в интернате.

Поступил в университет на матмех – бросил. Через два года поступил на филологический факультет.

После окончания университета отказался от аспирантуры в Пушкинском доме.

Более двадцати лет работал в различных издательствах, участвовал в издании учебников, научно-технической и справочно-энциклопедической литературы, толковых и тематических словарей, медицинской периодики и художественных книг.

С появлением социальных сетей стал вести блог, писать стихи и прозу под псевдонимом Алекс Генри (А. Генри), участвовал в сборниках, автор объединения “Грани преодоления”.

Хобби – путешествия с женой на колясках по паркам, садам и улицам любимого города.

 

 

 

Мы будем жить, покуда жизнь возможна!

Быть жизнестойким трудно, но несложно:

Всего лишь двигайся туда, где видишь свет

И где его, вполне возможно, нет.

 

 

Главное занятие в жизни

 

Ожидай чего-то хорошего!

На пороге… у кромки моря…

Пусть порог уже запорошило

Или море со всеми вздорит.

 

Ожидай, чего в жизни не было,

Даже если за то ругают.

Доставай хоть из неба вод!

Ведь не зря же их проливают?

 

Ожидай за углом… за дверью…

Сделай счастье своим суеверьем!!!

 

Ожидай на бегу и стоя.

Молча жди, никогда не ноя.

Или песни погромче пой,

Чтоб глушили звериный вой!

 

Ожидай, когда ждать уже не с чего.

Хоть от ангела… хоть от лешего…

Даже если вырвется: “Точка!” –

Горизонт скрывает лишь кочка.

 

Ожидай, когда станешь старушкою…

Вырви перышко из подушки

И пусти его прочь с ладони –

И его никто не догонит…

 

Напоследок – прощальный вздох…

 

За него нас прощает Бог.

 

 

Неподъемная любовь

 

Я влюбилась в инвалида.

 

Есть ли у него либидо?

Есть ли у него душа?

Для него я ль хороша?

Можно ль вместе с ним нам жить?

И как будет он любить?

 

У него плохая речь –

Может мне детей беречь

От общения с отцом?

Пообщаются потом…

 

Как на пенсию прожить?

Да и вообще, как жить

В окружении таком?

Ловишь взгляды… в горле ком…

Он средь нас почти изгоем…

Как нам жить, когда нас двое?!

 

Я заботы не боюсь.

Я с сомнением борюсь.

 

Он лежит. А я хожу.

Как скажу я: “Ухожу” –

В день рождения подруг?

Вдруг подумает, что друг

У меня на стороне?

 

А без ревности как мне

Сохранить к себе любовь?

Я ему не прекословь

И по струночке ходи?!

На мужчин и не гляди?..

 

Я для всех несчастной буду.

 

Про поездки позабуду…

Только вместе… на такси…

Или у друзей проси

Подвезти и погрузить…

 

А как будет он бузить

И в депрессию впадать?!

Мне и с ним не совладать,

И бессовестно уйти…

 

С пьющим мне не по пути!!!

 

Мысль чего-то утекла…

Он пока трезвей стекла!

И улыбчив… и умён…

И со мной так счастлив он!

 

Как глаза его лучатся!!!

 

Я всё жду… недели мчатся…

Он ко мне не пристает,

Лишь ответа робко ждет.

 

У подруг спрошу… у мамы…

Как понять, что мне он самый

Лучший? За какого б в ад?

Так что нет пути назад?!

 

Ангелом меня зовет…

Я смотрю в глаза: не врет.

 

– Пожалей меня, Спаситель,

Я жена, а не хранитель!

Мои крылья так слабы…

Не снести мне две судьбы!

А еще ребенок если?!

 

– Не неси… вези на кресле…

Потихоньку… спотыкаясь…

 

Я? Реву.

И просыпаюсь.

 

 

Листовзлет

 

Как ветер любит перелистывать страницы

Тех дней, что промелькнули вереницей!

 

Покружит… погоняет… переворошит… –

И смотришь, целый год уже спешит

Лечь основательно, как будто бы стожок,

От прошлого увесистый шажок.

Но некомплект! Поскольку есть лакуны.

 

Иные листики уплыли, словно шхуны.

Другие – яркие! – так зренье больно жгли,

Что их ради спокойствия сожгли.

Еще унылые обноски-листья были,

Которые до осени все сгнили.

Все прочие, как паиньки, лежат.

Что не легли – на веточках дрожат…

Но я таких совсем не замечаю!

 

Я только те листочки отмечаю,

Что успокоиться не могут вместе с ветром

И что не стали черным, горьким пеплом.

Их вверх несет, потом бросает вниз!

 

Вот этот зацепился за карниз.

Напомнил, как когда-то рисковал

Я: сначала унизительно кивал,

Потом вываливал всё то, что накипело, –

От страха сердце ухало, зато в душе всё пело!..

 

Немножко повисел… потом опять сорвался.

Я так же каялся… потом срывался.

И в радости отвязного полета

Обижен был не раз порою мною кто-то.

 

На страшных сквозняках и сам я простужался,

Но солнце находил и там отогревался.

И ярче расцветал! Меня за то ловили –

Не для костра: венки плести любили.

 

Но поносив, венку дают отставку…

На венценосных никогда не делал ставку

И вырывался. Ветер помогал!

 

Таких летящих рисовал Шагал

Влюбленных… Я влюбленным тоже был!

Лететь мне с ветром помогал любовный пыл

И уносил меня за тридевять морей…

 

Но – улетевший – был не нужен ей.

Она другой листочек подбирала

И, с ним играясь, про меня позабывала…

 

Я вместе с ветром бился в столь знакомый зонт –

Но зря!.. И вновь летел за горизонт.

 

И до сих пор мой календарный лист

Оторван только что и белоснежно чист.

А что уже я исписал листок

Упрямо улетает на восток.

 

 

Тихое ворчание, или Совсем расстроен

 

Я ваш старый рояль. Весь побит молоточками.

И куда бы ни ткнуть – отзываюсь я точками

Болевыми.

Внезапно заныла струна…

Господи, так она ж у меня не одна!

 

Пожелтели от времени клавиши белые,

Ну а черные страшно зияют пробелами.

Подкосилась нога – и мой друг-табуретка

Подпирает меня, выручая нередко.

 

Полировка тускла, но еще отражение

Может глазу пытливому дать упражнение.

Я пытаюсь напомнить вам “Утро туманное”,

Вы ж бездумно топочете ваши польки желанные.

 

Добрый жук, о котором так весело пела Жеймо,

Выгрыз в сердце моем не дупло, так клеймо.

Делать нечего: в детском саду с ним живу.

 

И надеюсь, до понедельника я доживу,

Когда старый настройщик,

который годами мне снится,

Будет петь сквозь усы журавля,

что милее синицы…

 

Что вы! Я не ропщу.

Я лишь тихо ворчу

Под ударами слабого пальчика.

 

Вот опять…

и опять…

 

Он не пущен гулять…

Наказала так нянечка мальчика.

 

 

Возраст французской любви

 

С синдромом беспокойных ног

Я смог прожить немалый срок,

Хоть (по неврологам) в обрез

Его кромсал тетрапарез.

 

Шикарный с детства эпикриз

Мой объяснял любой каприз.

 

Я, словно лорд, в любой из поз

Всем демонстрировал лордоз.

Мне Креде подарил приём,

С которым пьянка нипочём.

А без привычных контрактур

Я как оркестр без партитур…

 

Но всё же встретил этот день,

Когда друзьям моим не лень

Меня подёргать за ушко.

 

Я тортиком набью брюшко,

Ну а потом, родные, вам

Понакидаю эпиграмм…

 

Поскольку только этот знак

Пометил ядом Зодиак!