«Моей любви. Так и не обретшей плоть из снов»
1
Nevertheless, it was time of relax and very hard time for me. Больше для матери, чем для него, моего отца. Потому что я рассказывал своему другу, почему. Лодки атомные; инженер-технолог, высшее образование, маленький я, старшие родители, ее, лифты в мусоре и отстойной моче, крысы, дрянь и мерзость, запустелая вахтерка, «СевЛифт». Я никогда не обращал внимания на такие мелочи. И меня не волновало вообще, где трудиться. Я вылетел рейсом Москва-Амстердам, чтобы провести время в этом городе. Там текла вода, журчали стоки; и за окнами маленького кафе город плыл. Как разноцветные конфетти.
Было уже заполночь, и кофе еще не остыл. Я думал о ней, а уже был мой рейс. Я опоздал. Так было у меня всегда.
Я смотрел на город в неоновых огнях. И допивал кофе. Шел дождь. На чистых улочках отражались огни меж высоток и в небольших домах. Я вспоминал себя. И… ее.
«Что-то ушло. Как вода в этом старом неоновом городе… И я очнулся, положив ложку на блюдце. Квартал был тихим и безлюдным. Я вспоминал сигарету марихуанны, выкуренную мной всего один раз. Я зашел в ванну, кабинку… принять душ. Текла пена… вода.
Потом я сел на диван в спальне, оформленной под «немецкий» дизайн, плоский и слегка жестковатый, в светлых, серых и теплых тонах. В полотенце. Шелестел дождь за панорамным окном, рядом с соседними этажами. Но я не выходил. Сделал чай, разогрев на кухне под Хай-Тек. Наполнил кружку и вышел. Под тихий шелест, пил неспеша.
Курил медленно. Сигарету. Тянулись часы. Час снова был поздним. Уже, и опять. Самая середина ночи. Я спускался в лифте общего пользования; не менее фешенебельном, – вспоминая мать и старые советские лифты. На тросах, безопасных и стальных, в Крыму, думая ни о чем. О матери; где она одна, на смене, все сутки. Двое. Отец в рейсе. Она курит и ждет меня, думает, вспоминая наш дождь из открыток и журналов на скрепках в зале прихожей. В голой лифтерке с убогими цветами в рыжих горшках, – пластик. И что-то еще. Вместо чайника – нагревательная спираль. Тлеет моя сигарета, и я еду еще в такси, полотно дождя, до аэропорта, потерянного в моей памяти, и думая о «Ней», – где она сейчас, в каком клубе выступает, что поет… Дурные мысли – легкие, в легкой голове. По крайней мере, в тяжелой – они имеют вес. Нестройные мысли. Пляшут и скачут, как стокатто в моей голове. После музыки… есть только музыка. «Кто отдал за меня жизнь? Глупо, Ди. Я думаю и плыву по дорогам. Горько-смешно. Вообще-то, это я, – отдал за вас жизнь… мои любимые женщины». Но эти мысли будут потом. А сейчас я спускаюсь вниз по шахте, в высотной башне небоскреба. Тлеет в памяти что-то. Моя сигарета. Оставленная на столе из полипирита, в пепельнице. Как “PaleBowenVSOP”». Где я всё еще курю под светом мартини, зеленым от мотыльков – стою на балконе. Дует ветер в лицо из окон со слайд-замками на рамах, широких и распахнутых в Тишину. А я кисло смотрю, жуя фильтр ParlamentNightBlue. И смотрю. 2007. Ночной город. Темный, как нити шёлка, огни как Лёд. Опалесцируют в прозрачных и чистых от дождя, – как трезвый и сверкающие бликами мегаполис. И я падаю мыслями в строки. О будущих книгах, Джиа, Молин, Нола, Старк, Бетта, Робин Руана Никос Кора… Кто-то еще. Падают лепестки с розы, которую принесли. Я качаю пальцем, задумавшись, один из них. Дверной колокольчик меня отвлекает и вырывает из мыслей, за стеклами глухого кафе плывут ручейки, – и я трогаю, качаю пальцем лепесток, – в принесенном кем-то из обслуживающего персонала кофе, на золотом блюдце под амальгаму, немного потертую, как патина. Слышится стук приборов и отдаленные, медлительные звуки под спудом в глухой воде, тишине крохотного зала, – не для всех. Официантка разносит заказы. Роза падает и опадает вспять. И я вспоминаю, что ухожу, как вор, чтобы оставить ее кому-то. Нола, Харт, Анна, Оса, Кэтти Клэр… Мумбай, Старый и Большой Бомбей, Адрар, Номмара, квартирка Никос и Джиа, приют в Холодных Снах, из холодных Снов ангел киберпространства, сироп с шипучей водой, машина Снов, опять перестрелка, флайер. И снова укромных уголок. Это главная тема. А мои неважны… фрустрации, фобии, идеи-фикс, что-то еще из нераспутанного клубка. Я думаю так. Потому что там больше правды, чем в чем-то еще.
Ложечка, тихий стук-звон. Касаюсь чашки. Потом думаю, тихий бансури. Я заторможен и вял. Устало смотрю за окно. Как конфетти – огни города. Я оставляю чашечку и чаевые, не сказав ни слова. Или тому… кто ее найдет. Любовь.
Я опоздал. И на рейс. И на… что-то еще. На что нельзя опаздывать, на что опаздывают только «RhimeRose». А мой отец успел, потому что любил мою мать. Когда-то давно. Очень. Не помню сколько лет назад. И снял кольцо, которым обручился с ней двадцать три года назад. И еще почему-то еще, в какой-то далекой стране, из которой остались старые фото в альбомах, старых как пожелтевшая оконная бумага, на старых снимках черно-белого фото; нарисованных калебасах и картинах маслом с деревней, из которого был тот резчик по дереву, у которого отец приобрел маски духов Лоа: маман Бригитту, Легба, Домбаллу, всего за шестьсот долларов, – может чуть больше, – из той страны, где часто заходил в порт НИС, – научно-исследовательское судно, что сдали на иголки. И где осталось что-то, с чем он не расстается уже давно, – он пересек Атлантику и Тихий, как миллионы лет назад плескалось море воды в Океане соленого Тетиса, – который был полон вод. Пресных. Откуда ракушка такая же, как у плавсостава с 46 рейса, которую давала мне мама послушать, когда шумело море ветра с глубин Дна, – откуда достали стромбус, где течение приносит чистые воды, – я слышал совсем другое: глубину бездны, что заглядывает в тебя, и слушал море, которое было однажды. Раковина моллюска пела мелодию Мнемозины. Однажды.
И стромбусы собирались в местах смерти и рождения, далеких предтечий и предков, – Тетиса, который был давно, до “Кембрия” и Кайнозоя. И умирали. И рождались заново, рождая жизнь, где есть эти побережья, этот остров – и… Порт… SierraLeone, Dakar.
2
Ну, а теперь… моя история.
Она начинается так же.
«Я опоздал.
И на рейс, и на любовь. На то, на что нельзя опаздывать… Но можно. Оставить кому-то». Квартал был тихим. Европа…
Европа в огнях. Как с ночных снимков. Спутники, – вообще-то, тогда я пил чай… По крайней мере, это был чай. А не кофе. Я вспомнил…
И рюмку. Коньяка. Бокал. Из-под “WhiteHorse”. Но без… рисунка. Или… хрен его знает, как… назвать. Красным выведена надпись виски. Были такие когда-то. Этот был ниже и шире, я так вспомнил. Эту кафешку. Этот приют. Временный и одинокий.
Европа в огнях. Как с ночных снимков. Спутниковых карт, – сияла огнями. В сети гирлянд. Я смотрел вниз с кресла в салоне, теплом и уютном после дождя. В ночь. И думал… Украл ли я что-то важное у неё. Или она. У меня.
Но вид был завораживающе-захватывающим. Я представил его, и дорогую чайную пару, из которой мне подавали чай, салфетку, белую, на горчично-желтом столе в песочных тонах; ночь в тишине. И дождь. В котором я улетаю, раскачивает меня тишина. И время, в ночных улицах Амстердама. Почти летом – почти весной. Я засыпал. А ветер нес меня почти одного, в салоне, полупустом и темном, с включенным светом в полумгле ночников и вдали от носовой части самолета. «Ничего… это было не в первый раз».
Я прилег на локоть, глядя опять вниз. Я оставил эту «розу» для незнакомца. Но сохранил для себя.
На память. Амстердам в моем сне плыл, как Лондон, похожий на Сон из Туманного прошлого, из авиапорта, на причал в доках. Антверпена. Туман. Дорога. Шелест тихих шин, неслышно ложащихся под колеса, ровных, и таких же гладких, блестящих от влаги, серо-стальных шоссе, за городом, – в пустоте вышек электропередач, похожих на все похожие места диких и голых трас.
Тишина.
И никто, – даже те, кто рядом со мной в машине, – мы едем, – не нарушает ни звука. Потому что – ночь. Гладкий асфальт: сизо-серых мокрых дорог…
Скользят огни.
Порт.
Что будет потом. А я знаю.
Океан времен. И цветы, которые опадают вспять. Плеск волн. И маленькая кафешка, – где-то. В перерыве от работы. Где реки текут вспять. Сырой запах моря и доков. В тепле, я опять один. А там… Я оставил женщину… Кому-то. Свою.
Зато в душе был шлепот воды о пирс, а до этого, и потом… Чистота. И печаль. Сырость и чамга дорог. Знает ли Амстердам? Вернусь ли я снова…
Я нет. Потому что не хочу ворошить прошлое.
Возвращается… – только Музыка.