Хмельной чай
Мы возвращались из короткой командировки. Микроавтобус нашей съемочной группы заглох неподалеку от небольшой деревушки. Самостоятельные попытки водителя и оператора вытащить машину из снежного плена ни к чему не привели. Водитель развел руками:
– Придется возвращаться в деревню, просить помощи у кого-то из местных. Нужен трос, чтобы вытащить железного коня, свой недавно выложил за ненадобностью.
– А тут, видишь, – раз и понадобился, – вздохнул Виталий. – Никогда не знаешь, что пригодится в пути. Вот ты и пойдёшь, дядя Валера. Три километра туда да назад шагами мерить, – бросил он, растирая покрасневшие ладони и согревая их дыханием.
– Э-э, нет, сынок! – прищурился пожилой водитель, – был бы я помоложе, двадцаточку лет скинул, мне бы и нет ничто сбегать туда-обратно, а теперь нет, не получится. Я уже полусломанный, для таких походов не сгожусь. Я вас здесь подожду. Иди ты, а мы с Аллочкой подождем. У тебя ноги молодые, здоровые, быстро обернёшься.
– А может, Алл, пойдём со мной, – подмигнул мне оператор, – вдвоем и дорога короче покажется.
Алла – это я, уже около полугода работаю на местном телеканале. Оператор Виталий нравится всем девчонкам в группе, даже толстые пожилые тетки, типа нашей Тамары Александровны, млеют от его внимания и улыбочек, и я не исключение. А он как будто не замечает или просто делает вид.
Я встала с заднего сиденья, согласно кивнула головой:
– Пойдём.
Недавно выпавший снег приятно хрустел под ногами. Виталий быстро шагал чуть впереди, оставляя за собой следы больших сапог-скороходов. Я еле успевала за ним. Темнело с каждой минутой, и с наступлением сумерек мороз все больше злился, пощипывая лицо. Казалось, что в щеки воткнулись тысячи иголок.
Виталий постоянно оглядывался, беспокоясь, как бы я не отстала, останавливался и ждал, пока догоню. Когда я в очередной раз нагнала его, рассмеялся.
– Чего ты на меня уставился? – обиженно хмыкнула я.
– Да ты на эскимоску похожа! Лицо красное!
Я через силу улыбнулась:
– Так меня еще никто не называл. Старший брат, когда дурит, меня чукчей кличет, бабушка – первобытным человеком, если еду из тарелки хватаю руками.
– А для меня ты эскимоской будешь!
– Идет! – согласилась я, радуясь вспышке симпатии со стороны Виталия.
В лицо нам дул ледяной ветер. Фонари, утонувшие в сугробах, кое-как освещали заметенную дорогу. На мгновенье я представила нас альпинистами, покорившими новую вершину и спускающимися с горы.
Впереди показались огни деревни.
– Фу, наконец-то дошли до жилья, – вздохнул Виталий. – Молодец ты, Алка! Тебе в альпинисты надо идти, а не в журналисты…
– Ага, с другим характером в журналистике делать нечего. Журналист должен быть альпинистом, и подводником, и вертолетчиком – кем угодно, если он профессионал.
Виталий остановился:
– Я больше не могу, стучимся в первую попавшуюся избу. Вон, хотя бы в эту у дороги.
Только Виталик тронул ржавый крюк калитки, как из конуры раздался громкий лай. Тотчас появилась маленькая собачка, заходясь, лаем…
– Не ругайся, я тебя как человека прошу, – произнес Виталий, обращаясь к собаке, но охранница не замолкала.
Скоро дверь открылась, и на пороге возник высокий старик в поношенном меховом пальто.
– Ты чего, Аринушка, – обратился он ласково к собаке, – замерзла? Или по нам с бабушкой соскучилась? Хочешь в дом зайти, так идем.
Собака подбежала к старику и потянула его за полу пальто.
– Куда ты меня тянешь, сторожиха ты наша? – улыбнулся дед. Стянутый с крыльца он, наконец, заметил Виталия.
– Ты чего, парень? Тебе чего нужно? – доброжелательно спросил хозяин.
Мы наперебой стали объяснять.
– Так проходите в дом, там все и решим, – сказал старик, отпирая калитку.
– Гриша, ты с кем там? – послышался женский голос. Из дверной щелки выглянула круглолицая старушка, голова была повязана платком.
– Фая, к нам гости, – сообщил дед. – Проходите, ребята, – приглашающим жестом позвал за собой и направился к дому. Старуха мигом исчезла за дверью.
Прихожая, где мы с Виталиком оказались, была уставлена старой мебелью.
– Куртки можете повесить на вешалку или прямо на тахту бросить, – предложил хозяин. –Располагайтесь.
– Гриша, я сервиз не могу найти, ну тот, в горох, – послышался с кухни голос жены, – помоги. Ты, что ли, куда его поставил?
– С каких это пор, хозяин в своем хозяйстве разобраться не может? – усмехнулся дед Гриша и направился на кухню.
Я села на тахту, огляделась.
– Чего ты так развеселилась? – спросил Виталик.
– Да эта летняя веранда мне в точности напоминает нашу деревенскую, – сказала я. – Я каждое лето у бабушки с дедушкой летом гостила и спала на такой же веранде.
– Счастливая ты, Алка, твои деды в деревне живут, а мне в этом смысле повезло меньше.
Виталий опустился на старый скрипучий стул возле порога.
– Не может быть! – сказала я, окидывая взглядом комнату. – Здесь все почти так же, как на нашей фазенде: тахта, – она казалась мне в детстве спина большой черепахи, панцирь большое лоскутное одеяло, состеганное бабушкой. Я любила забираться под него, прижималась к вышитой думочке и слушала сказки, которые нашептывал мне старый-престарый торшер. Лампа казалась мне волшебником в колпаке с бахромой. Когда выключался свет, он склонялся надо мной и рассказывал чудесные истории.
– Ты прямо Андерсен, – улыбнулся Виталий.
– А больше всего запомнились воскресные завтраки во дворе. Бабушка ставила еду на деревянный столик рядом с гамаком, мы с дедом усаживались на лавки. После еды дед укладывал локти на стол, смотрел на нас с бабушкой синими пронзительными глазами и начал рассказывал свои бесконечные истории, героев которых выдумывал на ходу. Для меня это было лучше всяких книг – истории с продолжением. Наши мыльные оперы и в подметки им не годятся.
Виталий засмеялся:
– Так вот как воспитываются журналисты!
– Не знаю, – пожала я плечами, – передо мной такой задачи никто не ставил. Просто с детства любила читать и общаться с людьми. Мне хотелось передавать истории, услышанные от них. В школе была редактором стенгазеты, а потом как-то само по себе получилось, – я умолкла.
В комнате наступила тишина, только ходики в виде яркой матрешки в красном платочке косились со стены смеющимися глазами: тик-так, тик-так!
Из-за полуоткрытой двери кухни доносились приглушенные голоса хозяев. Я не привыкла слушать чужие разговоры и никогда не делала этого, но сейчас поневоле услышала вот что:
– Что-то я не припомню, чтобы ты в своем царстве-государстве плутала, – весело говорил дед, стуча дверцами навесного шкафчика. – Так вот же он, родимый, чего его искать? Чудачка ты у меня! Сама поставила, сама найти не можешь.
– Да тише ты говори, – шикнула на него старуха. Она сидела у края стола, едва помещаясь на табуретке, – нас услышать могут!
– Кто? – подыгрывая жене громким шепотом, отозвался дед,
– Да те, кого башка твоя – тыква, ты в дом пустил, не зная, кто они и откуда!
– С телевидения они, им помощь нужна.
– Они тебе все, что угодно наговорить могут. У тебя лапша на ушах длинная. А между тем тебя обкрадут и не ойкнут. Сколько таких случаев было, по телевизору показывали. Запирают стариков в ванную, а потом весь дом обыскивают, забирают все ценности и ищи-свищи их.
– Так ты на самом деле боишься, Фая? – сказал дед, присаживаясь перед женой на корточки.
– Конечно, боюсь, – опять зашипела старуха. – У нас вон и золото, и драгоценности, и посуда.
– Да кому нужны твои стекляшки! – махнул рукой старик. – Выбрось из головы. Надо доверять людям и жить с распахнутой душой, – говорил дед, между тем шерстя по кухне, – скажи лучше, куда ты мед убрала.
– Там, в темнушке, – недовольно буркнула жена, – тебя убивать придут, а ты будешь улыбаться.
– Зато ты слишком подозрительна, всего боишься. Уверяю тебя, это нормальные ребята, и ты скоро в этом убедишься. Сейчас я их чай позову пить, – подытожил дед, ставя на стол оранжевые чашки в белый горох, – и ничего не бойся, с тобой ученик комиссара Каттани.
– Ладно, ученик, – ввернула бабка. – Зови своих пришлецов, детектив недоделанный.
– Конечно, детектив, – улыбнулся дед, широко распахивая дверь. – Сколько серий «Спрута» я пересмотрел, и несколько способов поимки преступников запомнил, и, как вруна вычислить, знаю.
Бабка разочаровано махнула рукой:
– Знаешь ты, как же!
Вскоре наша компания сидела за столом, ломившимся от всякой вкуснятины, и вела неторопливый разговор. Я наблюдала за хозяйкой.
«Странно, – думала я, – неужели несколько минут назад я видела эту же женщину?!» Напротив меня сидела улыбчивая, доброжелательная старушка, которая то и дело подсовывала нам то печенье, то конфеты. Я неторопливо прихлебывала горячий чай, а Виталик залпом выпил налитую чашку.
– Можно еще? Замечательный чаек! – похвалил он, причмокивая.
– Конечно, – улыбнулся дед и неожиданно спросил: – А ты со скольки чашек пьянеешь?
– То есть как?!
– Самым натуральным образом! – нисколько не смутившись, продолжил дед. – А ты не знаешь, что с чаю пьянеют?
– Нет, – простодушно признался Виталий.
Я удивленно посмотрела на деда
Бабушка бросила на него лукавый взгляд, а дед, не обращая внимания, продолжал:
– Была в нашей семье вот какая история. Мой дед, Яков Васильевич, пимокатом был, славился своими валенками на всю Челябинскую область! Никто лучше него не валял эту зимнюю обувку, необходимую в деревнях, да и в городе тоже. Он затейник был, каждую пару расписывал по-своему, вензелями. Сейчас бы это назвали дизайнерской выдумкой или еще каким-нибудь модным словечком.
– Ну, пустил свое помело, – махнула рукой бабушка.
– А ты, жена, не любо – не слушай, но ходу истории не мешай! – парировал рассказчик. – Так вот. Однажды Яков Васильевич взялся делать пимы одному барину, и тому очень понравилась его работа. Утром слуга забрал заказ, а вечером к ним во двор въехала тройка белых лошадей с колокольчиками и расписной дугой. Из саней вышел барин в длинной собольей шубе.
– Яша, Яша, к нам сам барин пожаловали! Тебя хочет видеть! Ой, радость-то какая! – вбежала в избу запыхавшаяся Анна Николаевна, его жена, моя, то есть, бабушка.
– Да не знаю, – пожал плечами дед (а был он высокий, широкоплечий, басовитый, бородатый), – может, похвалит, а может, поругает.
Барин появился в дверях – круглолицый, румяный, улыбался во все свои тридцать два зуба.
– Что изволите, барин? – поклонился дед.
– Похвалить я тебя приехал, Яков, очень уж мне твои пимы понравились, а в награду привез вот что, – барин полез в карман шубы, долго рылся там и вынул, наконец, жестяную коробочку. – Вот тебе диво заморское, крупа коричневая, чай называется. Потчевать семью будешь. Да смотри, не переборщи, на стакан одну только ложечку клади, а то худо твоим гостям будет с такой радости.
Дед второй раз поклонился барину, принял из его рук дар. На коробке был изображен желтый пузатый самовар, из-под его приподнятой крышки вырывались клубы белого пара.
– Спасибо, я в избе на самое видное место поставлю, друзей угощать буду да о вас говорить.
– Будет тебе, Яша, благодарностей, заработал ты эту диковинку. Ты мне вот что лучше скажи, много ли у тебя такой красоты в мастерской имеется? Я б своим мужикам взял, а то скоро Рождество, одарить их хочу, пусть им тоже любо и тепло будет.
Времянка, что деду пимокатней служила, стояла во дворе дедовского дома. По стенам были прибиты широкие доски, на полках всякая нужная утварь стояла, в углу топилась печка, рядом полка с готовой продукцией.
– Вот, выбирайте, Лев Павлович, какие на вас посмотрят, – горделиво усмехнулся дед, показывая готовые работы.
Барин долго рассматривал причудливо расписанные пимы, наконец, сказал:
– Хотел я у тебя, Яков, пары две купить, да они все настолько хороши, что я, пожалуй, возьму весь товар. Ты не возражаешь?
– Что же, воля ваша. Я и донести помогу.
Проводив барина до саней, дед неторопливо пошел к избе да услышал за спиной голос:
– Эй, постой, Яков! – сосед дед Степан стоит, на деревянную лопату оперся, отдыхает после очистки снега. – Я смотрю, ты важной птицей заделался, сам барин к тебе зачастил, – усмехнулся хитро дед Степан, сдвинул ушанку с глаз, – да ты у нас и сам барином, поди, заделался.
– Заделался или нет, не скажу, – дед ему ответствует, – а пир для друзей сегодня устрою. Как стемнеет, приходи ко мне в баню.
– Зачем в баню? – удивился дед Степан, брови лохматые вздернул.
– А вот это я тебе, Валерьяныч, вечером скажу.
– Экий ты, – усмехнулся Степан. – А коль не приду?
-Ну, стало быть, тогда и не узнаешь, – пожал плечами дед.
– Ладно, уж приду, с сыновьями, – хмыкнул сосед и пошагал прочь.
В избу дед вернулся радостный, бабушку, у печки топчующуюся, чмокнул:
– Ну, Аннушка, теперь мы с тобой разбогатели, и все, что хочешь, купим! – довольно улыбнулся дед и выложил на стол большой золотой. – Гляди, как меня барин облагодетельствовал! Я по этому случаю гостей пригласил – Степана с сыновьями. Посидим, потолкуем о том о сем, посмеемся.
– А я сейчас в лавку Андрейку пошлю, – обрадовалась бабушка – Сбегай-ка, постреленок, купи пряников обливных и леденцов себе да младшим.
Тятя мой (а было ему об ту пору восемь лет), мигом с печи слетел, обув валенки, вскочил – и за дверь, а за ним и брат с сестренкой. Когда ребятишки довольные, с липкими сладкими руками вернулись, стол ломился от угощения, а гости раздевались у печки.
– Ого, да у тебя целый пир! – крякнул дед Степан с порога. Бабушка моя, Анна Николаевна, выставила на стол чугунок с пшенной кашей:
– Вот, угощайтесь, – барин нас облагодетельствовал!
Поужинав, взрослые занялись своими разговорами – кто сколько дров заготовил да почем молоко в лавку сдавать. Андрейку эти разговоры мало привлекали. Больше его занимала позолоченная расписная баночка, что на полке возле печи сверкала.
Дождавшись, когда взрослые заспорили из-за чего-то, Андрейка взял табуретку и потихоньку подставил ее к полке. Потянулся за банкой, да, видимо, что-то не рассчитал, опрокинул один из туесков с приправами. На шум оглянулась мать:
– Ты чего наделал, постреленок? Какой леший тебя в этот угол принес!
Андрейка голову понурил:
– Я просто поглядеть хотел, что в той баночке.
– Не твое дело! Не для тебя там, а для взрослых! Поел, лезь на печь к младшим, но сначала возьми веник и подмети, чтоб неповадно было, – мать ему.
Но Андрейка, укропное семя заметая, свою думу думал: «Всё равно узнаю, что там!»
Залез на печь. Поджал ноги, насупился. Разморило его, веки потяжелели и слипались. Только голос отца, что жену благодарил, да с гостями засмеялся, пробудил его.
Дождался Андрейка, пока мама и младшие крепче уснут, слез с печи, нашел шапку и на цыпочках в сени. Чуть прикрыл за собой дверь, чтобы не скрипнула.
Вечер был морозный, луна как большой желтый глаз смотрела с ясного неба. Бревенчатая баня стала избушкой Бабы-Яги, деревья в саду – волшебным лесом. Жажда приключений толкала вперед.
В предбаннике Андрейка не заметил ничего необычного. На вбитых в стену гвоздях пара тряпиц для вытирания, на лавке ушат, дверь в парилку чуть приоткрыта. А там раздетый до пояса отец в каменку полешки подкидывает. Дед Степан с сыновьями на полках.
– Ну вот, кажется, теперь все готово, – таинственно сказал отец и крышку чугунного котла на каменке поднял. Вода в котле бурлила. – Прохор, подай мне банку.
Расписная банка, так привлекавшая внимание Андрейки, находилась рядом с Прохором на полке.
Отец засыпал в котел полбанки.
– Скажи хотя бы, что это? Чем ты собираешься нас потчевать? – спросил дед Степан, наблюдая за действиями.
– А это барский подарок, – подняв палец, важно произнес отец. – Его светлость говорил, что это цейлонский чай, говорят, от него пьянеют.
– Да ты что, не может быть! – засмеялся дед Степан.
– Ей-богу! – заверил Яков Васильевич. – Вот сейчас попробуешь! – он говорил очень убедительно, гости, глядя на него, выжидательно вытянули шеи.
Наконец чай был готов. Яков Васильевич зачерпнул жестяным ковшиком из котла, крякнул и отхлебнул. – У меня уже пошло, – скосив соловые глаза, сказал он и протянул ковш гостям, – нате, пробуйте.
Дед Степан хлебнул из протянутого ковшика, долго держал во рту, смакуя, шумно глотнул и вытаращил глаза в одну точку. Прохор и Павел с интересом уставились на него.
– Чего там, батя?
Не говоря ни слова, дед Степан передал ковш Павлу, стирая с усов и бороды капли. Павел с опаской отпил, лицо его перекосилось, глаза съехались в кучу. Он поставил ковш рядом собой на полок и несколько минут сидел неподвижно. Увидев скорченную рожу Павла, Андрейка хихикнул.
– По-моему, кто-то смеется.
– Да нет, – пожал плечами отец, – кому тут, разве что банник завелся.
– А может, и банник, – перекрестился Павел, – у нас, к примеру, в бане кто-то живет.
– Да нет, мы с Анной Николаевной в это не верим. Отпей-ка лучше, Проша, испробуй хмельной чаек. Злой будешь, до костей пробирает!
Прохор отпил из ковша, лицо его скривилось, как у Павла.
– Что, хорош чаек? – хохотнул Яков Васильевич.
– Да уж, позлее самогонки будет, такой в русско-турецкую войну надо было варить, чтоб враги из окопов повыскакивали.
Андрейка залился смехом.
– Слушайте, опять хохочет! – насторожился Прохор.
– Он ведь все слышит, не говорите громко, – шепотом произнес дед Степан. – А то еще хлеще расшалится.
Андрейка расхохотался.
– Пойду-ка я, посмотрю, что это за домовой али банник такой, – надевая рубаху, крякнул Яков Васильевич.
Андрейка затаился, присев между дверью и стеной, зажмурился от страха. Ему уже представилось, как отец находит его, за шкирку втаскивает в избу, бросает на лавку подле печи. «Сымай штаны! – грозно скажет он, сдергивая со стены полотенце. Отец кажется великаном, нависшим над шалуном. – Нашкодил, фулюган, теперь получай!» – зарычит он, замахиваясь.
От страха и жалости к себе Андрейка заплакал.
– Так вот какой банник у нас поселился! – голос был не грозный, и Андрейка открыл глаза.
Отец посмотрел на него с улыбкой, покачивая головой, и уважительно произнес:
– Не изволите, батюшка банник, нашего угощения откушать, – взял Андрейку за руку и бережно поднял. Из парилки послышались голоса гостей:
– Неужто Яков сюда банника ведет? Свят, свят!
Увидев входящих в парилку, гости переглянулись.
– По-моему, я этого домового где-то видел, – разглядывая Андрейку, сказал Прохор.
– Да-да, и я, – поддакнули Павел и дед Степан.
Андрейка не ожидал такого приема: «Неужели они на самом деле меня не узнали? Наверное, то, что сварено в чугуне, так действует. А вдруг они останутся такими навсегда?!» – с ужасом подумал Андрейка.
– Ты не стой там, на пороге-то, – подманивал к себе дед Степан, – что ты, батюшка домовой, оробел больно, ты иди к нам. Присядь рядком, да поговорим ладком.
– Это же я, Андрейка! – завопил что есть мочи парнишка.
– Ты всех обитателей нашего дома знаешь, это правильно. Домовые – помощники хозяев, они обязаны каждого знать и оберегать.
Андрейка присел рядом с Прохором, толкнул в руку:
– Ну, ты-то хоть скажи, что я не домовой, что это я, Андрейка.
Прохор посмотрел на него, погладил по голове.
– Надо же, – вымолвил он, – я всегда думал, что домовые шерстью покрыты, а вы, оказывается, на людей похожи.
– Да я и есть человек, – расплакался Андрейка.
– Ты успокойся, успокойся! Вот, попей-ка нашего отварчика из ковша, тебе полегчает сразу. Нечего понапрасну слезы лить.
Отец открыл чугун, зачерпнул полный ковш:
– Вот, батюшка пей, – проговорил он доброжелательно, поднося ковш с бурой жидкостью прямо к Андрейкиному рту. Андрейка что было сил замотал головой
– Как, ты не хочешь нашего угощения? – удивился Яков Васильевич. – Не знаю, не знаю.
Андрейка опять помотал головой и стал отмахиваться руками. Потом понял, что сопротивляться бесполезно, сделал глубокий вдох и глотнул. Подержав во рту, почувствовал, что это обычный чай, только очень крепкий.
– Да это просто чай, – сказал он надувшись.
– А ты, Яков, нам говорил какой-то чудной напиток! Хмельной чай! – дед Степан вопросительно посмотрел на моего деда. – А я, грешным делом, и вправду пьянеть начал.
Отец громко рассмеялся:
– Да разыгрывал я вас всех. А вы попались! Аха-ха-ха! – громко хохотал он, не в силах остановиться. Смех был настолько заразительным, что его подхватили и гости, и маленький Андрейка.
– Ну, вот такая история, ребята, – закончил рассказ дед Гриша.
Пока он рассказывал, я не могла оторвать глаз от его подвижного озорного лица. Мне представлялись все герои необычной истории: маленький бесхитростный Андрейка, его отец Яков, плечистый бородатый мужик-пимокат, сухонький юркий дед Степан с хитрыми глазками и седой бороденкой, оба его сына.
Дед Гриша, удовлетворенный произведенным эффектом, допивал из чашки.
– Кстати, серебряные ложечки у вас в чашках мы купили на тот самый золотой рубль. Они переходили от отца к сыну, пока не попали ко мне в наследство. Ну, я пойду своего коня красного выведу из стойла и поедем вашего выручать.
И через двадцать минут мы уже ехали на помощь к микроавтобусу.
– Ты как будто и вправду от чая опьянела, – шепнул Виталик, пожимая мои пальцы.
Да, я была навеселе, но не от хмельного чая. Простая человеческая история, поведанная гостеприимным дедом Гришей в старом, наполненном ароматами лета доме, взволновала меня. Я предвкушала, как вернусь домой, приму ванну, а потом усядусь перед ноутбуком с чаем и бутербродами и выстучу первую фразу эссе: «Хмельной чай».