Литературный конкурс “За волю и любовь к жизни”
Кравцова Раиса Федоровна,
86 лет
Оренбургская обл., пос. Домбаровский
«Дитя войны», учитель истории, краевед, автор (в соавторстве) книг о родном посёлке. Много лет занималась поисковой работой со школьниками, участвовала в создании школьного краеведческого музея. Первые газетные публикации состоялись в 1965-м году. Печатаюсь в ряде СМИ, литературных альманахах, сборниках очерков и рассказов, на интернет-площадках. Лауреат Оренбургской Региональной литературной премии имени П.И. Рычкова в номинации «Выбор читателя» за серию очерков о земляках в годы Великой Отечественной войны. Победитель литературных конкурсов и фестивалей («Бунинские озёрки», «Сохраним красоту», «Мы и наши маленькие волшебники» и др.). Награждена Дипломом Санкт-Петербургского Союза литераторов «За творческое долголетие и верность военной теме».
Степь детства
У каждого из нас есть своя прекрасная маленькая страна – малая родина. Где родился, где прошли детство, отрочество, юность… О своем заветном, заповедном месте на этой Земле я хочу рассказать.
Степь – колыбель цивилизаций. Вольный ветер между небом и землей носит запахи трав, пересекает бесконечные птичьи трассы, тревожит степной покой и память времени.
Степь… Зеленая, душистая, звенящая в разнотравье. Седая, волнующаяся в ковыле. Горькая полынная, знойная. Торжественно белоснежная, как праздничная скатерть, стылая, леденящая, зимняя. Но всегда живая, просторная, изумительная. Где бы ты ни был, какой бы красоты не увидел, ничто не сможет вытеснить из памяти образ родной степи: синий первоцвет, отчаянно пробивающийся из-под снега, разноцветье тюльпанов, пьянящий аромат созревающей пшеницы, запах чабреца, ромашки, пижмы, полыни. Степь имеет свой вкус, солоновато-горький. А еще кислого степного щавеля, сладкого паслена и земляники.
Она разная, моя степь. Порою звонкая, многоголосая или тихая, умиротворенно дремлющая, или своенравная, грозная, гневающаяся…
Кто хоть раз попадал в пылевую бурю, будет помнить это всю жизнь. Стена плотной пыли, песка. В метре от себя ничего не видно. Волосы электризуются и поднимаются вверх, как антенны. Пыль проникает во все клеточки твоего тела, нечем дышать. Спасает лишь то, что длится она недолго. Пятнадцать-двадцать минут, и весь этот кошмар уносится прочь.
Не менее зрелищны степные вихри. Воронками, начинающимися где-то в облаках, закручиваясь, стремительно мчится по земле «ведьмина свадьба». «Не стой у нее на пути – закружит и унесет с собой», –упреждала мама.
А какая гроза в степи! Фантастическое зрелище! Весь небосвод полыхает фиолетовым цветом, в воздухе стоит непрерывный гул – одновременно завораживающее и ужасающее действо, когда ты понимаешь, насколько бессилен перед мощью и красотой разбушевавшейся стихии. Ощущение нереальности, будто попал на другую планету.
Зимняя степь очень коварна. Переметет пути-дороги, захороводит так, что потеряешь из вида все ориентиры. Растеряешься в этой круговерти. Порой ветра дуют и воют с такой свирепой выразительностью, что кажутся одушевленными. Метели устилают снежные дали снеговыми барханами, будто белым волнистым ковром. А тетушка-вьюга укрывает хрустящим покрывалом дома по самые макушки, подпирает двери сугробами, не выбраться…
И все же зимняя степь прекрасна в своей белизне, серебром и драгоценными каменьями посверкивая и переливаясь на солнце. Мудростью веков веет от этого холодного, белоснежного зимнего царства.
Степь преображается весной, когда, повинуясь неписаным законам природы, оживает, насытившись влагой, и, откликаясь на солнечное тепло буйным цветением трав, покрывается пышным ковром нежных, неописуемо трогательных подснежников, тюльпанов, ирисов, горицвета. Перламутровыми волнами колышется и поблескивает безбрежный ковыльный простор. И кажется, что это незримый художник круглый год меняет фон для картины.
…Босоногое детство зовет меня в степь. Высоко в небе лениво парят коршуны. Пронзительным посвистом перекликаются сурки. Перебегают от норки к норке суслики, любопытными столбиками рассматривают тебя в упор. Куропатки внезапно выпорхнут из-под ног. Зайцы стремительно бросятся наутек. Деловито перебежит дорогу лисица. В жаркий июньский день воздух наполнен несмолкаемым жужжанием пчел, стрекотом кузнечиков. А под вечер все затихает.
В конце лета и осенью в ковыльной степи при ветреной погоде можно увидеть, как над буро-желтой, выгоревшей от солнца травой прыгает легкий, почти прозрачный мячик. Он то приземляется, то, оттолкнувшись от земли, летит по ветру. Встретившись и обнявшись, как добрые знакомые, два мяча сцепятся и летают вместе, к ним присоединяются еще несколько таких же легковесных мячей, и вот по степи уже катится целый вал, забирая в себя мячи-одиночки. Это – перекати-поле (курай). Ветер с азартом подхватывает и играючи несет шаровидные кураи иногда на десятки километров.
Судьба степи моего детства сложилась драматично. Всем миром осваивали целину, выращивали хлеб, но при этом, распахивая все новые и новые гектары целинных земель, люди не заметили, как сохранившиеся остатки ковыльного простора стали настолько редкими, что пришла пора объявить их памятниками природы. Некоторые виды растений исчезли, другие оказались на грани исчезновения. В Красную книгу Оренбургской области занесено более сорока видов растений. В их числе наши степные тюльпаны Шренка и ковыль.
С грустью смотрю на тюльпаны в руках детей. Белые, желтые, красные, нежно-розовые – разноцветные драгоценные чаши с черными серединками. Совершенство, созданное природой! Как же они пахнут! Майским ветром, вольной волей, свободой… Степью пахнут… Сколько цветы простоят дома? День-два… А степь детства этих мальчишек и девчонок с каждым годом беднее и беднее.
Останавливаю детвору, объясняю, что степную красоту нельзя поместить в вазу, ей нужен родной простор, воля, земля и небо, степь, и спустя много лет у их будущих детей и внуков тоже должна быть цветущая степь детства, дороже которой ничего нет.
Время летит быстро, ребята повзрослеют. Разъедутся, разлетятся. Но память вернет их обратно. Заскучают по родному краю, по своей степи. Затоскуют о светлом покое ее холмов и курганов, о тихом шепоте ковыля, о малой родине, где они появились на свет. Дай Бог, чтобы все это сохранилось. Дай Бог!
«Здравствуй, Воробушек!»
Солнечный май, зеленевший за изгородью лес, открытие дачного сезона и праздник Победы – всё радовало и располагало к доброй встрече, долгожданной и волнующей. В этот раз Любаша очень переживала, собирая застолье. Муж, переворачивая жарившиеся на огне шашлыки, посматривал на дорогу. Наконец, гости прибыли. Люба пожала руку мужчины, приветливо кивнула его жене. Не сдержалась, обняла, как казалось со стороны, абсолютно незнакомого человека, остановив взгляд на костылях, вздохнула. Когда-то он слал письма её сестре, а сегодня она не сможет смолчать, не признаться, что помнит его молодым лейтенантом, пришедшим в их дом в надежде на счастье. Выберет минуту, поговорит с ним, обязательно поговорит.
Её муж Виктор, командир войсковой части, и Владимир Николаевич, директор завода, познакомились на одной из встреч в подшефной школе. Фронтовикам было о чем потолковать, и Виктор пригласил Владимира к себе на дачу. А тут вдруг онемевшая от волнения Люба с глазами, полными слёз, и история первой любви в солдатских треугольниках, о которой она помнила всю жизнь…Накатила война, налетела, растревожила память.
В Победном мае Любаше исполнилось шесть лет. Она жила с мамой, тремя братьями и тремя сёстрами. Отец попал на фронт в самый первый призыв, в 1941 году. Старшая сестра Вера, невеликого росточка и щуплая, как воробушек, оставив учёбу в школе, работала медсестрой, помогала маме, заботилась о младших. Вместе с детворой они следили за передвижением войсковой части отца, жили от письма до письма. Получая, читали вслух. Отец погиб в сорок четвёртом под Ленинградом. Семья ждала чуда, его письма, вдруг ранен, а не убит.
Однажды почтальонка, протянув маленькой Любе треугольник, наказала передать матери. Обрадованная девчушка прибежала в хату, мама с замиранием сердца начала читать. Письмо прислал незнакомый лейтенант призыва сорок третьего года, вчерашний мальчишка. Он благодарил за посылку, которую им с солдатами доставили к Новому году. В ней оказались шерстяные носки и рукавицы, бинты, сухари, даже сдоба, заботливо обернутая в лоскуты материи, полотняные мешочки с листьями табака, выращенного в огородах. Женщины готовили пряжу и вязали вечерами после работы, понимая, как мёрзнут зимой в окопах бойцы. Отправив посылку, всем миром собирали следующую.
Вера, связав пару тёплых носков, вложила в них записочку с пожеланием Победы и своим адресом. Её подарок достался Володе, и теперь вся семья жила его фронтовыми письмами. Иногда он писал только Верочке, обещал вернуться с Победой, отыскать её в бескрайних уральских степях. Они были ровесниками, юношей и девушкой, которых соединила война. Из фронтовых треугольников родилась их любовь. Это бережно хранимое первое чувство давало силы жить, согревало души, дарило надежду на счастье. Вера, а с нею и мама, и младшие дети ждали лейтенанта с войны.
«Володя, здравствуй! Письмо от тебя шло очень долго. Ты пиши, как только сможешь. Хоть по три строчки. Я буду знать, что живой, что мстишь врагу за нашего тятю»…
«Здравствуй, Воробушек! Я сегодня получил твоё письмо, перечёл несколько раз. Пока затишье, сразу пишу ответ. Но не знаю, когда отправлю»…
«Зажила ли рука? Как ты воюешь с ранением? Следи, меняй повязки. Очень за тебя переживаю. Люблю и жду. Вера»…
«Я сегодня самый счастливый человек. Воробушек, ты меня любишь. Вера, дождись меня. Я везучий, вместе со мной воюет твоя любовь»…
«Пишу с ночного дежурства. Дети, про которых рассказывала в прошлом письме, поправились. И дома все здоровы. Ждут твои письма, как и я. Молимся за тебя»…
«На привале часто поём «Землянку», песня душевная. Думаю о тебе, как в землянке зимуете, чем топите. Только скоро зиме конец, и войны немного осталось, мы всё время наступаем. Обнимаю тебя и всех твоих младших. Передавай поклон маме. С фронтовым приветом, Владимир»…
«Сегодня был первый дождь, потеплело, совсем весна, и всем будет легче, когда сойдёт снег. Все наши тебе кланяются. Твоя Вера».
Переписка прервалась неожиданно. Верочкины письма оставались без ответа. Девятнадцать лет. Победа. Только ни отца, ни любимого. Узнать бы, что жив, но запросы в часть ничего не дали.
После войны легче жить не стало, еды не хватало. Младшие подрастали, не во что было одеть-обуть мальчишек. Для школы мать перешивала им отцовскую одежду. Встретиться с Володей Вера уже не чаяла. Когда посватался парень из их деревни, согласилась – чтобы сберечь ослабленных постоянным недоеданием детей, пережить предстоящую зиму, хоть и мирную, семье была нужна опора, крепкое мужское плечо.
***
В то утро старшая сестра спешила на дежурство в больницу. Младшенькая Люба проводила её за калитку и увидела, что Верочку остановил высокий, худой мужчина на костылях, без ноги, в шинели, с вещмешком за плечами. Что-то спросил, а сестра, не ответив, побежала прочь. Опрометью, не разбирая дороги… Понятно, опоздать никак нельзя, её ждут больные и строгий главный врач.
– Дяденька военный, а кого ты ищешь? – подошла к инвалиду Любаша. –Ты на войне нашего тятю не видел? Он пропал.
–Девушку ищу. Верой зовут. Она живёт на этой улице, – ответил незнакомец и уточнил: – А как фамилия вашего отца?
– Веру? Ты с ней сейчас говорил. Она в больницу торопилась, – объяснила девочка. –Мы Антоновы. Ты к нам приехал?
– Вон оно что, – изменился в лице военный. – Ехал к вам. Только Вера не призналась, не захотела меня такого видеть.
И, тяжело развернувшись, уставший, измученный ранением и долгой дорогой, он заковылял обратно. А Люба громко, безутешно заплакала ему вслед. Мужчина обернулся. Взявшись за рукав шинели, девчушка привела его домой.
Мама встретила гостя радушно. Подала воды умыться. Украдкой вытирая слёзы, собрала на стол немудрёное угощение. Любушка доверчиво льнула к Владимиру, обнимала за себя и за сестру. Он огляделся: в чисто выбеленной до Пасхи хатке нищета – нары вместо кроватей, деревянные стол да лавки, земляные полы. Посмотрел на прибежавших со двора мальчишек-подростков, на младших девочек, собравшихся возле него стайкой, одеты плохо, питание скудное, досыта такую ораву накормить непросто. Сердце сжалось от бессилия вернуть им отца, от невозможности остаться и немедленно помочь этой семье.
– Не держи на сердце зла, Володя. Засватанная она, – вздохнула мать. – Все мы тебя ждали, и она ждала. А как плакала, когда не стало писем. Не верила, что погиб. Искала тебя, писала. Что ж ты молчал, не ответил? Одной мне детей не поднять, хоть и не война уже. Вера замуж идёт от нужды. Двадцати ещё нет. Парень наш, деревенский. Знает, не богачку берёт. Должно, любит.
– Под конец войны взрывом оторвало ногу. Много крови потерял. Санитары не дали помереть, дотащили к медикам. Так и выжил. Ради Веры выжил, только запретил себе думать о ней, не отправил писем. Жених-то я теперь незавидный. Разыскивал своих из госпиталя. Деревни нет, и соседние сожжены, – поведал Владимир. – Перед выпиской меня нашли последние Верины письма. Решил хоть издали, одним глазком на неё поглядеть, поехал к вам.
Вечером братья проводили лейтенанта на поезд, и Любаша с ними напросилась. Володя оставил для Верочки сложенный пополам листок. Мать убрала подальше от детей, чтобы передать. Перекрестила дорогого гостя на дорожку и, прощаясь с ним, попросила написать, как сможет, дать знать о себе – не чужие ведь. Он обещал.
Старшая дочь вернулась с дежурства заплаканная. Никого ни о чём не спросила. Младшие сами рассказали о военном, что был у них весь день, а сейчас уезжает. Мама протянула письмо. Развернула Вера, а там: «Здравствуй, Воробушек! Шлю тебе “Землянку”». Слёзы закапали на листочек, поплыли перед глазами песенные строчки: «…До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага».
В ту ночь дочь с матерью не сомкнули глаз, плакали каждая о своей потере. Поезд увозил лейтенанта из уральской деревеньки в другую жизнь. Одну лишь минуточку Вера виделась со своей любовью и мечтой. Вскоре она вышла замуж и по первому снегу уехала с мужем. Ему, закончившему семилетку, предложили хорошую работу в соседнем Казахстане. Как только молодые устроились, забрали к себе маму и детвору. Вместе поднимали младших, выучили, вывели в люди. В семье Веры и её мужа родилось семеро детей. Бог благословил их брак любовью и счастьем.
***
Поздним вечером, когда близкие уснули, они, не сговариваясь, оказались на веранде вдвоём. Им было что рассказать друг другу. В Любиных глазах стояли непролитые слёзы. Она выплачет их позже, в подушку, никого не потревожив.
Владимир молча курил в открытую дверь.
– Как ты жил, Володя? Узнал меня? Помнишь Веру?–наконец, решилась спросить Люба.–Всегда тебя вспоминали. Веришь? Возможно, ты писал, но мы той же зимой переехали в Казахстан. Хату продали.
– Хорошо здесь: лес, воздух, дом – полная чаша…А в моей памяти – ваша землянка, босые дети, степь осенняя голая, пыльная дорога… – на мгновение Владимир замолчал, смял папиросу. – Я выжил, Любушка. Воевал с верой и любовью в сердце. Когда оставляет вера, а любовь провожает с крыльца, остаётся только надежда. Я увидел её в поезде, когда ехал от вас. Не зря, выходит, приезжал. Надежда не дала отчаяться, вместе за жизнь держались. Надежда, Наденька, тоже фронтовичка, моя жена.
Они просидели всю ночь рядом, словно две большие, сильные птицы, встретившиеся после долгого, тяжёлого перелета и сложившие усталые крылья –высокая, статная, большеглазая красавица Люба и седой лейтенант из её детства, солидный, крепкий мужчина, добившийся в жизни всего, что задумал. Протез и костыли не стали помехой.
А Верочка, о которой с теплом и безграничной любовью рассказывала гостю младшая, рождённая перед войной сестра, и много лет с горечью и сожалением вспоминал Володя, худенькая, скромная медсестричка Вера так и осталась маленьким серым воробушком с огромным материнским сердцем в груди. Война их познакомила и разлучила. Ломала, мучила, но не сломила. Нет!
…Над лесом всходило солнце. Рассвет разбудил всё живое. К залитому светом окошку веранды слетелись птицы. Заботливая хозяйка привечала, подкармливала их. За своим угощением пожаловала рыжая белка с быстрыми цепкими лапками и пышным хвостом. Любаша, насыпав в кормушку семечек, раскрошила краюху ржаного хлеба и вернулась в дом, обронив несколько зёрнышек на крыльце. По крылечку деловито расхаживали воробьи, собирая крошки и семечки, расчирикались, разгалделись в кормушке, подвешенной на ветке березы у самого окна. Никуда от них не деться – где человек, там и они.
«Здравствуй, воробушек!» – улыбнулся Владимир пернатому смельчаку, залетевшему на веранду следом за Любой. Впервые за долгие годы ему не было больно от этих слов.