Ничто не радовало в последние дни страждущего новизны ощущений Леонтия Анатольевича Лентяева: ни продолжительный сон до полудня в своей вычурной и старомодной кровати с балдахином, ни рассматривание внутреннего двора поместья из окошка, ни обсуждение предстоящей трапезы в обеденное время или ужин с домашними людьми, ни расписные старые саксонские чашки за утренним чаепитием, подаренные в прошлом году князем Рохлевым на очередной встрече губернского Дворянского собрания за продление заседательства в сим утомляющем предприятии. «И на кой чорт мне там асессорствовать, коли денег не благодетельствуют почти ни на что? – мне и прибытку никакого, один разор со взносами…» – сокрушался Леонтий Анатольевич с улыбкой разглядывая фарфор и китайских уродцев в столовом шкапу, бережно поднимая и любуясь ими поочерёдно. Летнее солнце больше утомляло, чем радовало взор, его лучи то ласкали кожу разомлевшего помещика после кушанья, сидящего на лавочке перед домом, то своими огненными взглядами побуждали вернуться в дом; а один раз: в благостной неге Леонтий Анатольевич позволил себе крепко задуматься, восседая на лавочке во дворе, о думах тяжёлых и пугающих своей неизвестностью и случайностью происшествия, – то мысли о возможном приезде соседа и его вполне обоснованным негодованиям о самовольном отчуждении нескольких четвертей его бесхозной земли под новый плодовый сад Лентяева, – а это уже не просто земля, а единица податного обложения, имеющая свою цену; и размышления эти – склонили всё же Леонтия Анатольевича к короткому здоровому сну на свежем воздухе. А солнце из прежде ласкового светила Гелиоса после полудня стало обжигающим и зловредным, и итогом короткого сна явило покраснения на руках с закатанными рукавами рубашки до локтей, шее, распахнутой груди и лице мирно посапывающего помещика.– «Чтоб вам всем пусто было! – вскочил Лентяев со скамьи, рассмотрев и ощупав обожжённые места. – Почему не смотрите за мною – сгорел весь!» – «А мы думали вам приятно, барин, – вот, и не тревожили, – простодушно отвечал Митрофан – управляющий и по совместительству – дворецкий».– «За всеми нужен глаз да глаз! А кто ж тогда будет на меня глядеть, когда я отдыхаю?» – «Хотите – обсудим это, барин?». Лентяев махнул рукой на управляющего и с этого дня делал холодные компрессы и обтирал воспалившуюся кожу хлебным вином, чтобы снять зуд.
Леонтий Анатольевич Лентяев был мужчиной зрелым – почтительно за тридцать, обладал характером взыскующим и требовательным (пережитки былой профессии в Управе благочиния), доносил свою мысль долго, нудно, то просторечьем, то высокопарно, то цитируя античных философов, – в общем, не практично и скверно, но очень любознательно для ищущего литературного героя прозаиста; к своим годам имел благость приобретения уважаемого многими ещё не очень выдающегося, но имеющего намерения к приобретению важного статуса живота (страсть как любимого многими местными крестьянками и соседями по поместью женственного полу), здорового румяного цвета щёк, лёгких залысин мудреца и начинающегося благородного посеребрения волос на висках; в целой же своей наглядной конституции имел вид: уставшего от жизни и скучающего чиновника полиции в отставке –коллежского асессора, а то и самого настоящего коллежского советника – но не дослужился, и волнующий всякий взгляд чуть переваливавшуюся походку с недолгими остановками и поднятыми к небу или просто к потолку мечтательными взглядами. А о чём же всё время мечтал Леонтий Анатольевич? А о чём мечтал о том и рассказывал, но не всем подряд, а только ближним и надёжным.
В юности Леонтию предрекали высокий чин на статской службе: его прилежность и начитанность тому способствовали. Однако гимназические дисциплины вскоре наскучивали при углубленном изучении, где первенство отдавалось греческому, латыни и церковно-славянскому, а статистика и основания логики с не в меру развитой риторикой, где умение правильно, а главное – красиво выражать свои мысли, приходились ему в тягость при длительном учении. География и история с основательным изучением быта и нравов народов мира не интересовали его и не несли вдохновений; к правилам русского языка он относился обывательски просто, к эстетике и теории словесности всегда испытывал уважение (– «Леонтий, у вас три ошибки в одном абзаце» – «Зато, как красиво написано!»); к остальным схожим предметам он не чувствовал влечения, хотя и одолевал их по необходимости. Французский и немецкий языки оставались для него «чуждыми» языками– не столько от недостатка способностей, сколько от равнодушия к странным языкам, на которых невозможно было поговорить со своими дворовыми людьми и большинством мещан, но этими предметами так дорожили наставники, что вызывало некоторое негодование у юного гимназиста. Зато математику и начала физики постигал Леонтий легко, пусть и сразу же забывал после сдачи экзаменов, но основной упор делал на политическую экономию и естествознание, как и на другие прикладные дисциплины: чертёж своего поместья с расширенными и улучшенными угодьями – вдохновлял его на будущие свершения, как и его отца – помещика, относившегося к хозяйствованию и планированию со всей серьёзностью; он всегда радовался подрастающему наследнику и хозяину земель, которые со временем с удовольствием отдал бы в руки Леонтию; вот, только одно настораживало отца: излишняя мечтательность и незавершённость задуманных намерений юного мечтателя.
Младший брат Леонтия – Марк, напротив, не отличался усердием ни в одной из дисциплин (быть может, кроме чистописания и рисования), но с удовольствием играл с мальчишками в бабки и даже сколотил собственную ватагу из крепких и смышлёных ребят из своей деревни, которых возил в тележке отца «на губернские игры»; но со временем им пришлось уйти в подполье и затаиться от жандармов, когда они стали методично выигрывать в те же бабки или чижа у других деревенских и городских мальчишек: сначала сладости, потом орудия труда их родителей, далее предметы быта, кур, гусей, а один раз, чуть не увели подсвинка у проигравшегося сына архиерея, и даже гривенники – кто был побогаче.
И казалось бы, выбери Леонтий любую профессию из предлагаемых – мог бы добиться многого, и не в провинции, а в самом Петербурге, но только, новоиспечённый выпускник гимназии, представил себе долгий и утомляющий переезд до столицы с несколькими пересадками и остановками в перекладной кибитке по великому бездорожью или тесной бричке, глотая сутками пыль дней двадцать, если не больше, слушая перезвон колокольчиков и заунывные песнопения ямщиков, – принял решение «повременить» с переездом, и на удивление родственников и приятелей, поступил на службу в качестве стража порядка, и не в какую-то там имперскую жандармерию, вечно ищущую «прокламациантов» и листочников, а в местную, городскую, родную полицию!
– «Скрип!» – отвечала на победный шаг нашего героя первая половица.
– Леонтий Анатольевич, надо бы крыльцо перебрать, а лучше новое сделать – скрипит страшно – скоро рухнуть может, – говорил, проходящий по своим делам, Степан – местный домашний работник, мастер на все руки, но бывало что пьющий.
– «Скрип-скрып-скрип-хырррр!» – удалые ноги Лентяева вмиг преодолели несколько ступеней вниз по крыльцу помещичьей усадьбы.
– Это, чтоб ты по ночам в погреба мои в дому лазил и вино попивал безответственно? – указывал перстом на Степана Лентяев. – А я, чтоб не слышал твоего перетоптывания?
– Да, мне и всё равно, вовсе, – разводил руки в стороны Степан, – это ж, для вашего же удобствования, барин.
– Специально меня дразнишь, Стенька, – потрясывал указательным пальцем перед плотником, – чтоб я втридорога купил пиленных материалов у Ерошкина и разорился вконец!
– Ваше дело, барин, – обходил стороной Лентяева, – вы ж ему сами продали лес свой задарма.
– Опять напоминаешь о делах юности моей невразумительной, негодник!
– Юности? – Степан уже обошёл полукругом помещика и направлялся в сторону конюшни, лишь оглядываясь через плечо на идущего за ним Леонтия Анатольевича. – Дык, в прошлом году же продали…
– Так я был моложе на год и имел планы великолепные на своё будущее, даже жениться мог!
– На ком, барин? – не давал себя догнать Степан. – На Клавдии Ильиничне, что ли?
– Да будь хоть она, – Лентяев сокращал дистанцию, – женщина опытная, с приданным, характером – так себе, но милая и хозяйственная, таких тесали в скульптуре греки и всячески любовались их выверенными формами; не было и дня, чтобы кто-нибудь из любителей искусств не присел на театрон, а лучше – мраморное кресло, и не созерцал красоты женского тела и бликов лучей света на статуе, хотя… дело добровольное, конечно, лучше осмотреть храмы Киприды на одноимённом острове, как по мне, и преклониться пред красотою небесной, приносящей лучшие мысли страждущему путнику на пути к совершенной платонической любови.
– Вам виднее, барин, – только и ответствовал Степан, берясь за конную сбрую.
– Ты меня зачем на конюшню-то увлёк за собою, негодник? – Лентяев обернулся и посмотрел по сторонам.
– А вы сами привязались.
– Стенька! я тебя сейчас хлыстом отхожу; «привязались», – повторил Лентяев за Степаном грозно. –Много разговорчивыми вы все стали.
– Не-е… не отходите, – плотник покачал головой, занимаясь положенными делами кучера. – Вы хлыст уж давно разрезали и выбросили; только зачем? мне теперь лошадь чем погонять?
– Тогда розгами, как батюшка мой, милостивый.
– А это уже серьёзность… – вновь качал головой Степан, продолжая свой незамысловатый труд по уборке конюшни и чистке лошади.
– Раз пришёл – будем ревизией заниматься, – барин начал осматривать помещение, трогать руками инвентарь: снимет старую уздечку со стены – схмурит брови, поднимет щётку для чистки лошади – пробубнит что-то, погладит седло рукою – будто старинную гравюру проверяет, присядет на корточки, цокая языком и качая головой – осмотрит вилы, встряхнёт попону – просветит её на солнце и разглядывает, как будто проверяет качество шёлка.
Когда ревизия утомит Леонтия Анатольевича, он выйдет во двор, сядет на колоду и посмотрит на многочисленные облака. Они своим белым покрывалом стлали над землёю, периодически скрывая солнце, и его лучи уж боле не заставляли Лентяева щуриться и не беспокоили воспалившуюся кожу после невольного и чрезмерного принятия солнечных ванн; вот, Леонтий Анатольевич увидел белоснежного верблюда, как гравюра из учебника по зоологии в гимназии; а здесь: лихая тройка лошадей мчащая на встречу небесной неизвестности; а вот, кривляющийся карлик, распахивающий свой большой рот, наверное, намеревающийся укусить ту наяду, изгибающуюся всем своим прелестным станом, пророчащая прохладу и негу в озёрах безмолвия; и прочие фигуры воображения скучающего помещика.
– А запряги-ка мне лошадку в коляску, Степан, – подвёл итог своим мыслям Лентяев, – на рынок поедем в город и в лавки заскочим; всё ж надо верёвки купить, а то всё бельё на заборах и перекладине сушится; бумаги писчей надо взять, а то целых полгода собираюсь братцу написать в Петербург, узнать: как он там? трудовую мозоль не отсидел ли в канцелярии столичной? и, вообще, какие у него планы насчёт его вицмундира и сапог в шкапу моём прозябающими? А в наследствование он возьмёт пустырь наш у обрыва? хотя… зачем он ему нужен?.. Пусть ещё полгодика подождёт – имею право экономить на бумаге, как знаю, как уверен, как завещали все великие пращуры Лентяевы! Пересилим все кручины, Степан, не волнуйся – что-нибудь да придумаем. Веди коня мне!
– Я ж говорю, коляска без рессор и колеса – уже несколько месяцев простаивает, – отвечал Степан. – Надо б к каретнику съездить, а лучше – коляску вашу, как-нибудь доставить к нему.
– А сам ты не сможешь починить разве? – удивлялся Лентяев.
– Я рессоры не умею чинить, если он пришлёт их мне, – Степан подсыпал овса в ясли и каурой масти возрастная лошадёнка с благодарностью всхрапнула, – могу полозья смастерить да тяглового быка из деревни привести – пусть прёт.
– Нет, трудоёмко и долго, – задумался барин. – С этой каурой – я слечу, если верхом отправлюсь на ней. А есть ли ещё какой транспорт у нас?
– Конечно, есть, – отвечал Степан, неся ведро воды в конюшню, – дрожки прекрасные.
– Так, это ж телега обычная с бортами, – возмущался Лентяев, – вы на ней навоз возили, я видел. Неужель, ты меня на ней повезёшь в город, как мешок с репой?
– А вы не переживайте, барин, я сена положу пару тюков – вы, как князь светлейший помчитесь, а если приустанете в дороге – отдохнёте, как в колыбельке на сене этом.
– Так, я и есть – светлейший князь, – барин пошкрябал шею пальцами задумавшись, – у меня даже родословная книга, где-то есть и выписка из гербовника.
– Н-да?.. – с недоверием, чуть прищурясь, посмотрел Степан на барина. – Что-то обмельчали князья нынче… – уже шёпотом.
– Ты что там бормочешь? – спросил Лентяев, отбиваясь от любознательной пчелы платком.
– Говорю: либо дрожки, либо к соседям за бричкой, – ответствовал плотник, то ли конюший, то ли кучер – в зависимости от текущих работ и экономии барина.
– К соседям мне не написать – нет бумаги, – напомнил светлейший князь, – неужто ты хочешь, чтоб я на бересте им просьбу мою писал?
– Как хотите, барин, – Степан уже на крыше конюшни проверял тёсовую кровлю на пригодность.
– Так пойди и обдери берёзу!
– Зачем, барин? – удивился кровельщик Степан.
– Коль не хочешь, мог бы глины обжечь мне для письма, – предлагал Леонтий Анатольевич.
– Если честно, – не отрываясь от работы, выражал искренность Степан, – мне не охота никуда идти, и к соседям тоже.
– Ленивец ты, – подвёл итог барин. – А мне, если честно, не хочется ничего писать, да и ехать – тоже не хочется.
– Правильно, барин, – поддакивал дворник Степан, подметая крыльцо, – ну их, верёвки эти, пусть рубахи и панталоны ваши сушатся на заборе – что им будет-то?
– И в самом деле: что им будет!..
– Какие-то вопросы возникли? – подошёл управляющий Митрофан. – Хотите, обсудим их, барин?
– Нет; наобсуждался уж, – Леонтий Анатольевич встал с колоды, оглянулся на неё и похлопал себя рукою по спинной седалищной конституции. – Панталоны, небось, испачкал.
– Повернитесь, барин, я взгляну, – предложил свои услуги Митрофан. – Не в ту сторону, к свету, к свету… ага; ко мне задом, Леонтий Анатольевич, а к Степану передом… ага; вот так.
– Стенька! почто зубы скалишь опять? – почуял какой-то подвох помещик.
– Леонтий Анатольевич, ну же, наклонитесь, что ли; мне ж не видно ничего, – управляющий Митрофан руководил всем процессом осмотра, – вот так… ничего там нет предосудительного; если, что и было – всё отпало уже.
– Тогда, пойду я, – завершил разговор Лентяев. – Посмотрю на вицмундир братца ещё раз. Что он пылится в шкапу? – может надену да в город съездим на коляске.
– Так, мне готовить дрожки или нет? – спрашивал Степан-лейщик, поливая из ведра клумбу с цветами.
– Повремени, – отвечал удаляющийся помещик Лентяев.
***
В это утро Леонтий Лентяев встал не с той ноги. Сны были незапоминающиеся и блеклые, и не несли в себе добрых воспоминаний, как и наступающих благостных дум по пробуждению в ранний час. Обычно Лентяев просыпался, имея приличествующее настроение барину: ничто его не беспокоило и не тревожило душу, – он сладко потянувшись в кровати, откидывал балдахин и, подложив руки под голову, ещё какое-то время лежал, созерцая свою комнату: шкап его стоит, хоть и старый, ещё от деда унаследованный, но внешне – будто новый, только дверцы скрипят, но то – не проблема для неунывающего помещика; стены обклеены белёным льняным холстом, что всегда придавало барской опочивальне светлый вид и ухоженность; у окна с ситцевыми занавесками стоял простой надёжный стол с выдвижным ящиком и удобной тканевой поверхностью, небольшая стопка исписанных бумаг, склянка с чернилами, лампа и прикрытое пятно пресс-папье. «Рано проснулся – к чему бы это? – мысленно удивлялся себе Лентяев, посматривая на настенные часы». Рассматривание привычного быта – не вдохновляло опытного помещика на великие свершения, «Буду сегодня строг к себе и осмотрю всё поместье, дойду до деревни, поговорю с подозреваемыми, чую – пришло лихо!..» – обдумывал план действий на сегодня. «Вообще, это уже следовало сделать вчера, – подумал с минуту, – или позавчера, когда прохладней было», «Из-за забот не могу вырваться уже полгода ни к соседям, ни в город» – перевернулся на бок и не заметил, как уснул.
Буря игралась своей неумолимой безнадёжностью пред очами Лентяева, она не сулила пощады никому – кто решил шагнуть в царство Морфея так резко и глубоко, – она приглядывалась к каждому смертному, который захотел узреть садов запретных, и благоволила лишь тем, кого считала достойным. Леонтий тут же озяб, рёв стихии оглушал и поглощал все мысли его, буря метала помещика порывами как щепку, поднимала в воздух и кружила; Лентяев думал лишь о том, как ему выбраться, как уцелеть и вернуться обратно; но вдруг его выбросило на зелёный луг и сталась тишина под антрацитовым переливающимся блеском словно металлическая поверхность небом.
– Кто таков, смертный? Почто беспокоишь мой вековечный сон! – раздался громыхающий голос сразу ото всюду.
– Я невольный гость, – кричал барин, – мне нет нужды беспокоить тебя, о великий Морфей! Хочу лишь узнать о бытие, сокрытом от сынов Адамовых.
– На то оно и сокрыто от чад Адама, чтобы быть тайной, – отвечал бог сновидений. – Ты узрел лишь часть садов моих запретных и хочешь унести это знание с собою, как вор; ты пробудил лихо, алчущее справедливой мести – тебя постигнет кара моя, человек-лентяй.
Тени стремительно пробежали вокруг Лентяева, кто-то зашипел змеёй, кто-то встал прямо перед ним, обретая человекоподобное существо и выпрямился во весь рост, – то была привлекательного вида женщина, с потаённой улыбкой на лице и развевающимися змеевидными волосами, она раскрыла вежды, и Леонтий увидел в них вечный сон для себя в наказание за то, что достиг чертогов богов, но всё же женщина была на кого-то похожа – кого барин уже где-то встречал. Женщина в чёрной развевающейся мантии на ветру, явила ему свою улыбку, полную остроконечных зубов, её лицо приобрело острые черты нечеловеческого вида, и бестия мигомбросилась с яростным криком на нашего бедного помещика, протягивая свои длинные руки с когтями-стилетами.
– Не-е-ет… – только и мог крикнуть Лентяев, закрывая лицо руками.
Леонтий Анатольевич проспал совсем немного, но очень глубоко, невольно уйдя в чувственные и как оказалось: опасные миры садов Морфеевых и очнувшись, решительно попытался встать с кровати, но то ли тревожные мысли, то ли затекшее и расслабленное после сна тело, – не имело намерений поддержать утреннюю стремительность помещика. В процессе молодецкого подъёма с кровати Лентяев, запутавшись своей ногой в одеяле, рухнул на пол, где окончательно и проснулся. «Плохой знак! К земле уж тянет…» – лёжа на вязаном коврике перед кроватью, тёр рукой ушибленное колено. Ни одного вскрика не вырвалось из уст барина; он своим стоическим умением преодолевал все невзгоды и удары судьбы, которая, признаемся, была, как правило, благосклонна к неунывающему Лентяеву.
– «Неужто невзгоды, постигнувшие мой чертог обыденности, станут камнем преткновения пред задачами моими лепными? – обращался к вечности, по обыкновению своему Леонтий. – Неужель, я, обращающийся напрямую к привратнику дел мирских, уподоблюсь в восклицаниях своих и грустях заискивающим сатрапам и прихвостням всяческим?» – имел роль по утрам, облачаясь в мантии античных философов, рассуждать, и уже в голос продолжал. – Путь стоиков не выбирает лёгких путей, но и не избегает их; восхождение от зримого и примитивного к вершинам величественным и незримым простому обывателю, не вызывает душевной оторопи, но придаёт ту силу и характерные особенности, что помогают, преодолевая себя, достигнуть венца своих великолепных намерений и амбиций, а главное: почувствовать себя – настоящим человеком, приспособленным к духовным подвигам над своей бренной плотью, тем самым вдохновляя других, не искушённых подобным опытом, на внутренние побуждения и смыслы.
– Леонтий Анатольевич, а вы что лежите на полу? – спрашивала Фёкла – кухонная начальница, дослушав рассуждения Лентяева. – Услыхала грохот даже на кухне! Давайте, я вам помогу подняться, негоже на полу разлёживаться – застудите чего, – пожилая уже, но на удивление сильная и энергичная женщина в белом переднике и в аляповатом платье, в простодушном кружевном платке на голове, чуть плюнув на ладони, потёрла их друг о дружку, и отправилась на выручку барину.
– Фёкла, – обращался Лентяев к кухарке, – я только что выпал из воображаемых реальностей прямо на пол.
– Выдумщик вы, Леонтий Анатольевич, – Фёкла тянула помещика за руку, помогая тому подняться. – Так и угробиться скоро можно.
– Я видел странные сны; эх! – не получилось подняться с первого раза. – Они были тревожны и там была ты – в виде фурии.
– А ктой-то такие «фурьи»? руку вторую давайте, – спрашивала Фёкла.
– Эринии – по-гречески, богини беспощадной мести; эх, мать! – Фёкла рывком подняла развалившегося барина с пола в вертикальное положение должного присутствия оного.
– Это правда, Леонтий Анатольевич, – уже улыбалась старшая кухарка, – я боевитостью – не уступлю никому, особенно, если кто вздумает безобразничать у меня на кухне – скалкой вмиг отхожу; а матушка моя была: только топнет ногой – так все попадают от ужасностей. Про бабку рассказывали: она подолом своим тряхнёт – куры нестись начинали сразу, а как зыркнет на кого по злому – хоть живым ложи в предбанник, – настоящей «фурьёй» была.
– Страшный ты человек оказывается, а на вид такая добрая и милая.
– Да, что всё обо мне да обо мне, барин, – засмущалась Фёкла, махнув рукой, и кокетливо улыбалась щербатой улыбкой.
Осмотр кухни под пристальным надзором Фёклы и разговор с двумя домашними молодыми девками помощницами Шурочкой и Фенечкой, – не привели происки Лентяева к обнаружению источника тревожных мыслей. Быстро позавтракав тушёной капустой и яичницей, помещик переместился к открытому окну с видом на внутренний двор поместья. Всё шло своим чередом и вело к размеренным мыслям своей медленной сельской обыкновенностью, что начало раздражать Лентяева в последнее время. Он мирно пил кофе рассматривая свой ухоженный двор.
– Марфа, что ходишь туда-сюда без дела? – взыскующе спрашивал барин у работницы, ненароком проходящей под окном наблюдательной барской позиции.
– То там – дело найду, то там – за мужем присмотрю, – отвечала Марфа.
– Дело хорошее, – согласился Леонтий, – только мужу своему скажи, чтоб бочку с водой наполнил – Фёкла ругается.
– Вот, он сволочь! – бросила в сердцах Марфа. – А я всё думаю, где ж он успел провиниться за сегодня; сейчас я ему устрою, барин!
Лентяев подлил себе кофе из кофейника, вдохнул аромат, прикрыв глаза, и вновь отправился на позицию у окна, но неожиданно в обеденную залу вошла Фенечка, держа в руках бельё для будущей глажки.
– Фенечка, – обратился к ней Леонтий, – слазь-ка в погреб, пересчитай продовольственный запас наш.
– Так вы вчера всё пересчитали, барин, – отвечала она ему со своей детской непосредственностью.
– А может там, что-нибудь случилось; просто посмотри тогда.
– Хорошонюшки, барин. Только там и считать то и нечего – почти всё съедено да выпито; вы б лучше меня отправили осенью или зимой туда, когда мы запасы подготовим, а я бы к этому времени считать научилась больше десяти.
– Тогда, ладно, – рассудил Леонтий. – Надо бы вашим образованием заняться и с Шурочкой тоже.
– Ой, как хорошо! – улыбалась Фенечка. – Я б хотела французскому научиться.
– Правда? – Лентяев удивлённо повернулся к ней.
– Конечно! А то Шурочка говорит на нём, а я почти ничего не понимаю.
– И что же Шурочка говорит по-французски?
– Это… «шур-мур под подол чур», «шер ми – в штанах покажи», «виктор, а сам, как сокол гол», ещё было…
– Достаточно, Фенечка, я понял, – вновь повернулся к окошку помещик. – Надо будет и воспитанием Шурочки заняться. А ты ступай по своим делам, – и продолжил своё важное наблюдение.
– Ваня, ты что по одной головёшке носишь, бери больше – ходить меньше, – советовал другому работнику.
– Так, если я всё разом перенесу – чем мне ещё полдня заниматься? – отвечал возмущённо Иван-молодец.
– А я тебе подскажу – чем.
– Вот этого я и боялся, – покряхтев, Иван взял дрова в охапку.
– А ты в тележечку положи – проще возить, чем таскать, – вновь обратился со своим предложением Лентяев.
– Тут такое дело, барин… – разоткровенничался Иван, – тележки – нет, я её обменял у деревенских.
– На что ж ты обменял мою тележку, предпреимец?
– Как на что? на варган и люльку, конечно же. Люлька хорошая, с медным мундштуком, а варган им обменял татарин, проходящий мимо в прошлом году: не поёт, а гудит как улей, – любо послушать.
– Ты мне люлькой этой – не вздумай спалить здесь всё, – отчитывал Ивана помещик.
– Как можно, Леонтий Анатольевич!.. – выпучил глаза работник. – Я покуриваю только, когда на речке на рыбалке…
– Пьяным! – добавила Марфа, подыскивая себе очередное занятие.
– А я по-другому и не умею рыбачить, пробовал уже, и ни с чем вернулся, – Иван развёл руки, отговариваясь.
– Ага, закидушку барскую утопил спьяну, а когда с благоверным моим – Жданом, донкой её доставали – и донку утопили.
– Не было такого, Марфа, – возмущался Иван, – ты меня почто пред барином позоришь!
– Накажи мне, хлыстом отходить их, барин! – разошлась Марфа. – Всё имущество изломали, а что не изломали – то потеряли!
– Больно ты кровожадная, Марфа, – заинтересованно наблюдал за ними Лентяев, – я хлыст свой даже разрезал и выкинул в обрыв от греха подальше. Ты лучше Ждану своему скажи, чтоб взял люльку у Ивана и обменял её на невод хороший в деревне; нечего поджоги у меня здесь устраивать. И ещё, пусть смекнёт, как тележечку мою ручную вернуть.
– Отдавай люльку, прощелыга! – Марфа обратилась к Ивану-молодцу, а тот нехотя достал из-за пазухи обмененное имущество.
– На вон, крикливая, хватай, – и зажал трубку коленями неприлично, но вполне подходяще своему образу молодца, растопырив в разные стороны руки словно ясный сокол.
– А что за варган ты обменял, Иван? – обратился к нему Леонтий после того, как тот поднялся с земли, едва очухавшись от оплеухи Марфы. – Это музыкальный инструмент какой-то?
– Как соловей поёт, только глухо по-эзотерски, – отвечал Иван, доставая музыкальный инструмент из-за своих бездонных пазух.
– Эзотерически? – поправил Лентяев удивляясь. – А ты откуда это слово знаешь?
– Баловали похожее с мужиками раньше, пока бабы не отобрали нашу вуду-куклу, – докладывал Иван, – говорят: щекотно им всем стало.
– А откуда вы африканское колдовство-то приспособили себе, християне?
– Это татарин мимо проходил, мы обменяли куклу на моток бечевы, – простодушно объяснял Иван.
– Так это из-за вас, что ли, бельё моё на заборах сушится! – разгневался барин.
– Видать, что так, барин, – брал вину на себя домашний работник, – Ждану так хотелось, чтоб жена его Марфа – вся исчихалась.
–Вышло ваше колдовство-то?
– Мы ей и в зенки, и в нос соли совали, да в чёрном перце всю вывалили…
– Надеюсь, не в Марфу саму «совали»?
– Нет, в куклу эту, – уточнял обстоятельства Иван, – в Марфу попробуй что сунуть – изобьёт да прикопает, – проходили это – знаем.
– Ну, так, исчихалась она?
– Нет – слабое оно, видать, для Марфы, колдовство это, – покачал головой Иван, – так же продолжала орать.
– Ладно; сыграй тогда что-нибудь, – предложил Лентяев, готовясь к худшему.
Иван зажал варган зубами и начал извлекать странные и будоражащие звуки, как будто, и вправду, доносящиеся из пчелиного улья, что сначала звучало неестественно: как такое маленькое устройство могло извлекать из себя такое шумящее, грубоватое и глубокое звучание, как из утробы языческих начал? Леонтий даже поставил стакан с остывающим кофе на подоконник, чтобы не плеснуть ненароком содержимое, – так он был удивлён инструментальным звукам не похожим ни на что из ранее слышимых. Собрались работники вокруг Ивана и словно заворожённые смотрели на него и слушали, не смея сказать ни слова. Иван-молодец, видя внимание помещика и других домашних, стал извлекать из варгана более короткие, ритмичные звуки; далее, чуть присел и отставил ногу в сторону «на каблучок», потом опять присел и уже другую ногу ставил в сторону, и, вот, уже все дворовые, учуяв привычный фольклор, стали подражать нарисовавшемуся музыканту и плясать что-то похожее на «барыню», подстраиваясь под новый ритм. Лентяев, смеясь, прихлопывал в ладоши, а другие попарно выходили в круг и танцевали, приговаривая прибаутки, – с точки зрения современного взгляда на музыкальность и исполнение плясок под аккомпанемент варгана – выглядело, как абсурд и дурашливость, но, как жизнеутверждающе!
Проведя свой утренний досуг с пользой для настроения и духа, Лентяев, всё же, разогнал балаган и уже величаво раздавал указания всем присутствующим, ощущая прилив барских сил.
– Спиридон, наплясался? Теперь иди, принеси ведро лука Мани в курятник, – Маня, жди Спиридона в курятнике и накорми кур; куда нам столько уродилось лука! – Степан, приготовь наш дилижанс и запрягай лошадку, – Фрося, иди к старосте, покажи ему кукиш: «Хрен тебе, а не пол-оброка!», – Тимофей, дурак, хватит кривляться! Подмети двор, – Федька, покажи язык; молодец! – Шурочка, найди Фенечку и лезьте в погреб, – Ждан… где ты? Марфа, скажи своему мужу, чтоб калитку поправил, – Фёкла, щей мне кислых! – Всё!.. устал…
***
– Барин, всё готово; я сена постелил и попону сверху кинул на дрожки, – спустя какое-то время, Степан оповестил Леонтия и топтался у порога.
– Молодец, Степан, – Лентяев крутанулся перед потемневшим старым зеркалом у стены с бронзовым витиеватым орнаментом по краям с маркизами и амурами, и пригладив свой короткий сюртук на животе, оценивающе посмотрел на свою чуть расплывшуюся стать в отражении, – по-моему, я располнел немного.
Степан вновь скрытно улыбался себе в короткую бороду и смотрел куда угодно только не на помещика. Федька – личный слуга Лентяева – мальчик лет одиннадцати, принёс ещё что-то из одежды и сел наводить лоск на барские лакированные ботинки шерстяной тряпочкой. Леонтий Анатольевич одёрнул вниз свой шёлковый жилет, проверил запонки на рукавах рубашки и взял галстук, примериваясь, как его лучше и попышнее завязать.
– Федька, что не учишься галстух завязывать? – негодовал Лентяев. – Я даже журнал модный французский купил.
– А я не умею по-французски читать, – отвечал мальчик, не отрываясь от работы.
– Что там читать-то? На картинки смотри и вяжи.
– Я в прошлый раз вязал галстух – вы чуть не удавились.
– А ты старайся, совершенствуйся, – наставничал Лентяев, придавая пышную форму белому галстуку.
– Не хочу – вы орёте потом.
– Я не буду повышать голос, обещаю.
– Ага?.. – по-детски возмущался Федька. – Вы тогда тоже обещали, а когда споткнулись о ведро с помоями – опять орали на меня; а я его лишь на минуточку оставил, чтобы послушать, как Шурочка по-французски про раков, хрен и удалого рыбаря рассказывала…
– Пора Шурочку, по-видимому, замуж отдавать, – Леонтий Анатольевич посмотрел на карманные часы и начал выбирать шляпу для грядущей поездки, а Федька, оторвавшись от полировки ботинок, заговорщицки посмотрел на вновь прыснувшего от смеха Степана.
– Появились вопросы по свадьбе? Давайте обсудим, Леонтий Анатольевич, – вошёл в дом дворецкий Митрофан, проявляя всяческое внимание.
– Пару нужно найти достойную для Шурочки и Фенечки, – давал наказ Лентяев.
– Митяечка и Тишечка из деревни нашей, – предлагал Митрофан, – хорошие мальчики; давно посматривают на Шурочку.
– А на Фенечку – кто посматривает? – спросил Леонтий.
– На тебя кто-нибудь посматривает Фенечка? – в ответ спросил Митрофан у девицы, которая работала по дому. – Люб тебе кто?
– Ой, люб… – Фенечка махнула ручками словно бабочка крылышками.
– И кто же? – заинтересовался барин.
– Есть один – Симеоном кличут, – засмущалась девушка и потупила глазки в пол.
– Это кто? – Лентяев повернулся к Митрофану.
– Татарин, мимо проходящий, – отвечал дворецкий, ухмыляясь в усы.
– С ума, что ли, сошла, Феня? – возмутился помещик. – Он то есть, то его нет; я вообще раньше подозревал, что этот персонаж вымышлен деревенскими, чтобы меня позлить.
– Сердцу не прикажешь – под подол заглянешь, – вздохнула Фенечка, по-видимому, в отличие от Шурочки, не понимая значения всех слов.
– Нет, сначала отдадим замуж Шурочку, – покачал головой Лентяев, – а то она распространяет пагубное влияние. Потом меня женим, а после и Фенечку отдадим за достойного человека.
– Так вы женихаться едете, барин? – хлопнул в ладоши Митрофан. – Хотите пошлю гонца к невесте?
– Не нужно, мы со Степаном сначала в разведывательную экспедицию отправимся – как бы по пути в город решили заехать в гости к Клавдии Ильиничне.
– Клавдия Ильинична – лучший вариант, барин, – поддакивал Митрофан, – земли у неё жирные, стада – тучные, нрав – добрый, а стать – объёмна местностями; тур, а не барыня! И в обиду не даст, и согреет в несчастьях, и вдова с прибытком… мы уже давно все готовы.
– Достаточно, Митрофан, – остановил помещик, замечтавшегося дворецкого. – Степан, ты после бани, как я просил тебя ранее?
– Ну, рожу помыл и всякое, – напрягся Степан.
– Иди тогда с Федькой ко мне в спальню и надевай вицмундир с сапогами братца моего, – постоял подумал и добавил. –Кучер барский ты или нет?
– Я плотник, так-то, – заупрямился Степан, – неудобно мне в таких нарядах будет – засмеют ещё.
– Будешь как самый настоящий камердинер мой, – не давал возможности выкрутиться Леонтий, и уже тише, – на меня всё равно не налезет мундир этот.
– А вы пробовали живот втянуть, Леонтий Анатольевич, – спрашивал дворецкий, пока Федька уводил Степана в барскую комнату, – когда застёгиваете пуговицы?
– Конечно пробовал, – поглаживал с нежностью свой живот барин, – когда выдохнул – пуговицы разлетелись, а одна чуть Федьке в глаз не попала.
Из коридора, куда ушли переодевающиеся, раздался тихий детский смешок.
– Вон, слышишь? – наигранно негодовал Лентяев, – задорятся, а о трудностях жизни моей – не ведают.
– Один ветер в голове, – махнул рукой Митрофан. – Хотите об этом поговорить, Леонтий Анатольевич?
– Нет, наговорился уж, – отвечал Лентяев. – Представляешь? сегодня рухнул на пол с кровати! День ненастный намечается, хочу его встретить во все оружии и на коне, раз суждено мне пасть…
– Надо какое-нибудь устройство приспособить к кровати вашей, – Митрофан поскрёб затылок, – попрошу того же Степана, пусть борта приделает – будете, как в колыбелечке лежать и не упадёте больше.
– Митрофан! – повернулся к нему барин. – Не настолько же я беспомощен, в конце-то концов!
– Бережёного – Бог бережёт, – изрекал наставления дворецкий, – я только с лучшими намерениями, вы же знаете.
– Ты бы лучше подумал, как мою тележечку ручную вернуть Иваном-предпреимцем обмененную, – Леонтий присел в кресло и обувался в лоснящиеся ботинки, – и дум у меня не было о ней, а как лишился – только о тележечке и тревожусь, – парадокс! В конце концов, твоя забота за имущественным инвентарём присматривать.
– Моя вина, Леонтий Анатольевич, – опустил голову Митрофан. – Недоглядел; сделайте вычет из моего жалованья.
– Так я тебе жалованья и не плачу, – удивился помещик, – ты и так на полном моём содержании.
– А я, вот, об этом и говорю, – ещё ниже склонил повинную голову дворецкий, придавая себе удручающий вид.
– Митрофан! – отдувался Лентяев, когда закончил натягивать второй ботинок. – Я тебе, как управляющему поместьем и сельскохозяйственными угодьями – двести рублей ассигнациями выплатил полгода назад, – куда тебе ещё! – ты на что истратил их?
– Кой чего прикупил в городе, флигель достроил, жене бусы приобрёл, глобус купил опять-таки, – перечислял Митрофан. – Расходов много.
– Бусы и флигель – понимаю, – интересовался Леонтий, – а глобус тебе зачем? Какие-то вы все у меня чудные, ей богу.
– Глобус – хороший, барин, большой, подробный, – заулыбался управляющий. – Я сызмальства мечтал мореплавателем быть, да всё как-то откладывал на будущее, а сейчас – лишь одна отрада у меня – путешествовать по меридианам и океянам дальним по глобусу этому. Народ всякий смотреть воображаемый, достопримечательности некоторые.
– И где ж ты хотел бы побывать прежде всего?
– Сначала в Портсмут и Лондон заглянул бы, посмотреть, как англичане живут: по какой цене брюква и газовые фонари у них сейчас, выгодны ли условия кредитования в сравнении с голландскими? Покатался бы на стимботах, оценил бы уровень загрязнения Темзы, можно обсудить это дело с ирландцами, напиться эля и разбить несколько окон сассенахам.
– Не ругайся, здесь Федька.
– Ага… На северные и другие острова не поеду – поддувает.
– И куда ж дальше собрался плыть? – Лентяев всё отложил в сторону и, сложив руки на груди, слушал со всем вниманием.
– В Мадеру бы рванул – на юг, – разулыбался мореплаватель Митрофан, – забрался бы в горные виноградники и испил бы из самого источника вина молодого от производителя местного; а потом танцевал бы с загорелыми гишпанками и португалками фанданго под звуки гитары и кастаньет.
– Губа – не дура, конечно, – поцокал языком Лентяев.
– А потом – прямиком к экватору! – Митрофан кружил и пританцовывал. – Посмотрел бы острова Зелёного Мыса, полюбовался бы на летучих рыб, было бы неплохо научиться отбиваться гарпуном от местных хищных акул (я ж женат), прокатился бы на спине гигантских черепах, съел бы банан!..
– Не увлекайся, так и до диареи – не далеко, – наставлял разошедшегося управляющего-дворецкого Лентяев.
– Посетил бы Капштат и Столовую гору на самом юге Африки, – продолжал мечтать Митрофан, а Леонтий с удивлением продолжал его слушать. – Посмотрел бы на местный чудной народ. Представляете, барин, они чернее чем головёшки! – невидаль-то какая! А женщины у них говорят, кряжестые и работящие как у нас, но гибкие, статные, с фигурой лепной, как не у нас; а улыбаются – как жемчугом блестят зубами. Эх…
– Это всё – ты по глобусу узнал?
– Нет, в церковноприходской школе, – мотнул головой Митрофан, – когда прогуливал уроки и сидел в библиотеке: читал географии и путешествия, разглядывал картинки и гравюры, проверял церковную бражку.
– Какая у тебя жизнь, оказывается, мечтательная, – комментировал услышанное Лентяев. – А ты, что ж мне не рассказывал этого прежде, путешественник?
– Не хотел нагружать вас своими выдумками.
– А хочешь, продадим поместье или сдадим в аренду и рванём по Лондонам, Мадерам и Капштунам? – зажегся помещик.
– “ПоКапштату”, – исправил Лентяева Митрофан. –Боюсь, жена не отпустит, а вас Клавдия Ильинична, – усомнился в этой затее дворецкий.
– А мы их с собой возьмём!
– Женщина на судне – к беде! – предупреждал Митрофан.
– Ну и ладно тогда, – Махнул рукой Лентяев.
В это время в зал вошёл «камердинер» Степан в сопровождении улыбающегося Федьки. Тёмно-зелёный двубортный форменный фрак на Степане с чёрным отложным воротником и отрезными фалдами был несколько вычурен на фоне простодушного и всячески унывающего лица, с залихватской, видавшей виды, его же серой фуражкой набекрень.
– Это для куражу, Леонтий Анатольевич, – радостно отвечал на невысказанный вопрос барина Федька на счёт фуражки.
Тёмно-зелёные суконные панталоны с более светлыми лампасами поверх полусапог, белая рубашка, зелёная с витиеватыми узорами жилетка и неуместный белый бант на груди довершали мундирный фрак или проще: вицмундир Степана.
– Я с бабскими бантиками никуда не поеду, – возмутился провинциальный щёголь.
– И не нужно этого банта, – расплывался в улыбке Лентяев, одобрительно рассматривая переменившегося Степана. – Ты где его достал, Федька? У меня ещё дед такой бант носил. На, надень мою шляпу с полями, Степан.
– Я без своей фуражки никуда не поеду, – заявлял мрачно о своём суверенитете новоиспечённый камердинер.
***
Солнце находилось в зените, направляя свои лучи на золотистые поля, на луга с разноцветьем трав и цветов, на зелёные леса, на реку, изгибающую своё русло согласно рельефам холмистой равнины, на разбросанные деревеньки то тут, то там, – вдохновляющих художественные взоры мастеров кисти и палитры, где каждый уголок встречал случайного путника своею летнею безмятежностью и насыщенностью красок. Звонкий переклик лесных птиц в сенях дубрав, отвлекал от тревожных размышлений и заставлял разум беззаботно кружить в своих воображениях, наслаждаться лишь этим мигом созвучий природы, вдохновляться всею своею душою к прекрасным делам и поступкам, желать наилучшего самочувствия всем встречающимся прохожим, стремиться постичь своею мыслию лучшие замыслы Творца, и быть награждённым за это вселенскою любовью и лучшими намерениями по отношению ко всему живому, трепетному, располагающему лучшими эмоциями; вдыхать этот чистый воздух, искать своею удачливостью потаённые блага в пределах чудного мироздания, осязать всею своею чувственностью потоки нежного Эфира, понимать и главное: ощущать на себе всё величие первозданности, которая бывает только наедине с начальною природой, сельскою местностью, наедине, наконец-таки, с самим собою, со своими заботами и мечтаниями, с воспоминаниями о чудесных моментах младости цветущей, припоминая светлые глаза напротив, ощущая их притягательность и робость душевную, своё томящееся сердце, готовое забыть все ненастья и кручины преодолённые, воспылать зарницею и ринуться в объятия всеохватывающей любови, – и слиться с этой живительною красотою, стать её частью и благословить всё вокруг своею восхищённою улыбкой.
Вот, у Леонтия Анатольевича – всё было не так; он полусидя, полулёжа в простых дрожках, развалившись на стоге сена покрытой попоной, подгонял кучера Степана залихватскими восклицаниями, а Степан, редко видевший такого благонастроенного барина, вовсю эгэ-гэкал на воодушевлённую лошадку, а она несла по дорожке, намереваясь быстрее доставить земляков до положенных мест.
– Сворачивай после мостика, Степан, – крикнул Лентяев, – к Ерошкину заедем. Хочу посмотреть на его унылую рожу и возликовать всеми своими испорченными началами! – посмеивался помещик, придерживая шляпу рукой.
– Как скажете, барин, – Степан, видя развесёлого Леонтия, сам радовался их лихой езде. – Вперёд, каурая, мчи!
После поворота они выехали из перелеска и увидели, стремительно приближающуюся деревеньку. Крестьяне с интересом наблюдали за проезжающими дрожками, за кучером в форменном фраке с фуражкой набекрень и за потрясывающимся, но неунывающим, развалившемся помещиком на стоге сена. Все почтительно расступались перед повозкой, кто был на деревенской улочке, пытаясь понять: к чему такая поспешность?
– Эге-гей! – подбадривал Лентяев своими возгласами не только возницу, но и ребятишек, бегущих за повозкой. – Хватай!
Лентяев поставил себе на колени дорожную сумку, достал из неё кулёк с конфектами и бросил его в сторону босоногой ребятни, после чего все сладости под одобрительные крики были поглощены. Проехав деревеньку, дорога чуть изгибалась, окаймляя садовые деревья, и вела к поместью Ерошкина, Степан чуть сбавил ход, чтобы Леонтий Анатольевич принял более приличествующее положение в ней. Под мерное поскрипывание колёс повозка приблизилась к воротам поместья Ерошкина. Ворота были открыты нараспашку и манили своей доступностью преднамерений Лентяева. «Интересно, он такой же унылый и мнительный?» – думалось Леонтию, «Ворота сменил, (небось из моего леса деланные!) а оградку не поправил, – странно…», «Дорожку от ворот устлал новыми досками, а горбыли старые…». «Ах, вот и он» – Лентяев предвкушал встречу, видя во дворе возмущающегося помещика, который с кем-то спорил и активно жестикулировал.
– Доброго здоровьечка, Григорий Иванович, – Лентяев уже спустился с подножки и подходил к Ерошкину. – Что-то случилось у вас?
– Опять мне крестьянство права предъявляет: тягл им, говорят, неподъёмный назначил! – возмущался Ерошкин, пожимая руку Леонтию. – Я и так сбавил ниже некуда; а это всё из-за собраний дворянских, говорят крепостничество собираются убирать и барщину отменяют. В правду, что ль?
Ерошкин Григорий Иванович был помещиком прижимистым и своенравным, всегда выражал недовольство реформами, называя их: «капризами царскими»; хозяйство держал крепко, нрав имел переменный и скандальный, но по большей части справедлив на решения, всё у него было «по науке», по столетней давности науке, – в общем, помещик старого разлива, который никому продыху не даст, но для себя послабления выклянчит. Всегда «себе на уме», но двух дочерей замуж отдал с хорошим приданным, а трёх сыновей выучил и в столицы отправил, внукам помогает, теперь несёт убытки и всячески старается выправить дела даже за счёт соседей в спорах различных, поэтому никогда у него не бывает гостей и светских приёмов. Таким он был и при отце Лентяева, выглядел всегда за шестьдесят с бородой с полупроседью даже в юности Леонтия, сухопарый, в вечной свободной рубахе и подпоясанный, но с годами стал чудаковатым помещиком, над которым не грех и подшутить.
– Регламенты обсуждают, до законопроекта никак не доберутся; не переживай, Григорий Иваныч, – улыбался Лентяев, – уж десять лет кряду всё об одном и том же рассуждают, мы-де оценим все риски и последствия, а как будем готовы то либо ишак сдохнет, либо падишах умрёт, либо коммунистический манифест всех рассудит.
Ерошкин, повернувшись к солнышку, перекрестился, но, увидев как дворовая девка тащит петуха, окрикнул: «Маня, ты зачем красного петуха несёшь? бери белого – молодого да крикливого; этот опытный и хриплый – одно удовольствие по утрам слушать».
– Ты видал, что наделали дворовые мои? – обращался Ерошкин уже к Лентяеву. – Тачку мою ручную продали какому-то пройдохе!
– Татарину? – интересовался Леонтий.
– Нет; кому продали-то? – обратился Ерошкин к работникам.
– Не продали, а обменяли, барин, с пользой, – отвечал кто-то на вопрос помещика.
– Вот, вот!.. – говорил Ерошкин, вызывая тем самым сочувствия у Лентяева. – Моё имущество, без моего разрешения обменяли на рыболовный инвентарь какой-то.
– Теперь рыбку будем ловить и вас потчевать, барин, – отвечал один из дворовых людей улыбаясь, – мы и так всё вручную переносим что надобно без тачки этой.
– А до этого вы не ловили? – передразнивал скверно весёлого крестьянина Ерошкин. – Я рыбу – терпеть не могу с детства. Идите теперь, ищите тачку мою!
– А уж ушёл он полчаса назад; где ж мы его найдём?
– Звать-то его как?
– Не помню, – отвечал работник, – как звали мужика этого, Мань?
– Вроде Ждуном, то ли Ждановым… – отвечала Маня, таща белого петуха, – хороший мужик, разговорчивый, – подвела итог девушка улыбаясь.
Лентяев вмиг переглянулся со Степаном, но смолчал. «Не хватало ещё прецендента…» – подумал Лентяев, а Степан вновь улыбнулся себе в бороду и делал вид, что занят лошадью.
– Леонтий, ты не знаешь кто такой Жданов? – вопрошал Ерошкин.
– Никаких Ждановых не встречал, – развёл руки в стороны Лентяев, – я таких ещё со службы не люблю; и, вообще, что это за именование такое – Жданов? – явно уголовный элемент какой-то. Ты б, Григорий Иваныч, гнал таких сразу.
– Прогонишь их, – досадовал Ерошкин, – он ещё вазон мой с георгинами в тачку мою же положил и укатил. Ты почто ему, Фомка, моих георгин дал?
– Вы же сами хотели их срезать и выкинуть, – уже Фомка разводил руки в стороны, – говорили: воняют, – так я и поспособствовал этому Ждуну.
– Ладно обо мне, – махнул рукой Ерошкин, – ты ко мне с делом каким приехал, Леонтий, или просто так? – посмотрел на дрожки и на Степана в форменном фраке. – Кучера обрядил, а сам на телеге.
– Это не я, это всё рессоры на коляске моей виноваты, – объяснял Лентяев, – вот, в город собрался к каретнику и прикупить кой чего; а по дороге и к тебе решил заехать, повидаться.
– Что заехал – молодец, к старику мало кто просто так приезжает, – поманил пальцем чуть в сторонку. – Леонтий Анатольич, а у меня к тебе дело непростое есть; уж сам почти собрался к тебе ехать.
– Что случилось, Григорий Иваныч? – подошёл Лентяев и сел на скамейку вместе с ним.
– Нужда у меня появилась земного масштаба, – начал издалека Ерошкин, – лес ты мне продал, а он оказался поганый весь, представляешь?
– Да ты что, Григорий Иваныч! – удивлялся Леонтий. – Я ж, помню, от всего сердца – почти даром, его тебе продал в хозяйственные натруженные руки твои («Загребущие» – добавил про себя Лентяев); мне – нет надобности в нём, а тебе – потребность всевеликая нужна была. В чём же лес провинился пред тобою?
– А в том – что на две трети заболочен он и древесная порода почти вся угнетена, не знал?
– Как «заболочен», Григорий Иваныч? – расширил глаза в удивлении Лентяев. – В последний раз бывал в нём мальцом ещё с дедом моим милостивым помещиком, ты же помнишь каков он был: хозяйственный и благородный; мы с ним любили по лесу тому гулять, помню, там только прудик был с чистейшею водою, уточки плавали, беседочка стояла, правда уже тогда была не в лучшем виде…
– А сейчас болото поганое! – перебил Ерошкин хмурясь.
– … а после мы любили с этого лесочка к тебе заехать, Григорий Иваныч, – Лентяев не обращал внимания на возражения Ерошкина, томно прикрывая глаза в мечтательности, – а ты нас встречал хлебом и чаем («Прижимистый ты человек!» – вновь мысленно добавлял Леонтий); ты ж меня на колени свои сажал, помнишь ли, Григорий Иваныч?..
– Ну, да… конечно помню, но только…
– А я бороду твою мягкую хватал и тёрся своими детскими невинными щёчками об неё, а потом обнимал тебя…
– Так-то оно так…
– Дети твои так не ласкались к тебе, как я, – продолжал Лентяев, приготовя носовой платок для себя расчувствовавшегося. – А дед мой – души не чаял по тебе; сколько вина хлебного вы с ним выпили, согласуя свои предприятия! Сколько яблок у Рохлевых за бесценок выкупали и сдавали на винокуренный завод, когда озимые не уродились; а у Бегловых по претензии сколько бесхозной земли узаконили себе?..
– Помню, помню…
– А ко мне в управу сколько раз заходил: то на корову соседскую протокол писали – объела она тебя, бедного, то крепостных твоих «разжиревших» возвращали на места предков, обязав выплатить сторицей, то податное обложение изменяли в пользу твою…
– Всё, милый, помню – всё, – Ерошкин тронул руку Лентяева, говоря уже шёпотом и утихомиривая разошедшегося Леонтия. – Ты ж мне, как сын родной, Леонтий. Мне и в нужду – некого попросить кроме тебя. Купи лес обратно со скидкой – ввек не забуду…
– Меня дед учил: скидка скидке рознь…
– Десятую часть скину, – начал торг Ерошкин.
– …а рознь между соседями не к добру…
– Лентяев… – сквозь зубы, – треть сброшу! деньги нужны – дети голодают.
– …а одним добром – усадьбу не обновишь.
– За пол цены, – скривился Ерошкин.
– Да неужель, я – сын своего отца и деда Лентяевых – не удружу тебе! – дал всё же слезу Леонтий Анатольевич. – Договорились!
И поднялись со скамьи помещики соседи, и такая радость между ними образовалась, и в глаза друг другу смотрят и плачут, и улыбаются; а вся дворня прекратила дела свои суетливые, смотрит на них да умиляется.
– Облобызаемся и в путь? – простёр объятья свои Лентяев к Ерошкину и поцеловались крепко трижды, как и учили предки.
– Ну, я к тебе заеду завтра на бричке пораньше, – отпыхнул Ерошкин, – к землемеру по холодку съездим – размежуемся обратно.
– Приезжай, Григорий Иваныч, – Лентяев залез на дрожки и на прощание махнул рукой.
– Я приеду, Леонтий; ты меня только жди! – прокричал вслед Ерошкин и махнул платком.
Повозка удалялась, поскрипывая по деревянному настилу, и скрылась за воротами, а Ерошкин вновь зычным голосом «разоблачал» работников и давал целеуказания. Лёгкий ветерок охлаждал ездоков и благоприятствовал лучшим мыслям о предстоящих встречах и событиях; особенно радовался Леонтий Анатольевич.
– Барич какой!.. – Лентяев вновь придерживал шляпу рукой. – Пошёл бы к такому помещику, Степан?
– Не дай Боже, Леонтий Анатольевич, – уже перекрестился Степан. – Поговаривают, он крепостных своих порет нещадно.
– Было раньше, – соглашался Леонтий, – лично рассматривал его дело в Управе благочиния. Те ещё разбойники были с дедом моим; поверишь, ещё в заграничном походе на Париж участвовали? Зипунов много привезли с собою.
– Конечно, поверю, – мотнул головой Степан, – ещё поверю о торгах подложных их.
– Молчи! Ты что такое говоришь-то!.. – возмутился Лентяев. – Ты откуда такую информацию знаешь?
– Так, наши все знают да помалкивают, – простодушно отвечал Степан.
– Останови лошадку, – Лентяев наклонился ближе к кучеру, когда повозка остановилась, а тот обернулся и слушал со всем вниманием. – Степан, нужно будет в ближайшее время, желательно ночью или поутру, выбить аккуратно заглушку нашу у пруда в лесу – уже тоже нашем; проверь канавку по отводу болотной жижи – пусть бежит к Бегловым – они всё равно не появляются в наших краях. Понял?
– Конечно понял, Леонтий Анатольевич, – разулыбался Степан. – Только мне кого-нибудь в помощь нужно.
– Возьми Ждана, – предложил помещик, – только после этого – молчок, уж больно он шустрый и деятельный; вот, возьми тридцать рублей и поехали.
– Поехали – так поехали, барин, – развеселился Степан. – Ну, пошла, Туземка!
– Это так каурую зовут, что ли?
– Её самую, родную.
– Только не говори, что и её у татарина обменяли.
– Это Анатолий Ильич, ваш батюшка, у жида купил, – рассказывал Степан, – обещал, что неприхотливая и ласковая, – не соврал, у меня, хоть и с уже возрастной лошадкой, вообще никаких проблем никогда не было; свой корм ест – заслуженно. А с лесом-то, что делать будете?
– Через десять-пятнадцать лет отстрою новое поместье и дома для крестьянства, – размышлял предприимчивый помещик, – если лес не восстановится – то пусть пользуются потомки Лентяевы; а у меня сейчас: и лес мой, и прибыток. Эге-гей! мчи, Туземка!
***
Через несколько вёрст пути перед дрожками возникла усадьба барыни Клавдии Ильиничны в удалении ото всех населённых пунктов с небольшим декоративным парком перед домом и садами позади него. Парк без излишеств и вычурности ансамблей столичной знати, хоть и провинциальный, но с претензией на изящество и самобытность: прямые аллеи сменялись извилистыми дорожками с красным песком в окружении кустов и деревьев, главная аллея в обрамлении липовых деревьев вела от дома к фигурным воротам, а бордюры в виде подстриженных кустов боярышника манили войти под сень деревьев, давая уставшему путнику, тень и прохладу; узкие дорожки петляли между клумбами пёстрых цветов, уводя от одной композиции к другой не менее ухоженной и яркой. Были благоустроены небольшие парковые затеи: беседка в окружении сирени с резными перилами, увитыми хмелем; едва заметный ручеёк журчал о камни, бежал мимо скамеек, – вся композиция предоставляла возможность любоваться маленьким водопадом, где срывающийся в чашу из серого гранита и незаметно убегающий ручей в кусты шиповника, растущего по краю аллеи, давал отдыхающим музыкальность образов и благодушное настроение; на импровизированной опушке ореховой рощи в окружении левкои и петуньи возвышалась статуя лесной нимфы, обвиваемая разноцветьем настурции, которая приветливо улыбалась и без стеснения демонстрировала обнажённые перси любому интересующемуся подобной откровенностью фавну или просто – интересующемуся уважаемому господину без вредоносных привычек и пагубности помыслов.
Везде чувствовалась лёгкая рука помещицы – не модного садовника, а женщины, любящей покой и естественную красоту, – здесь вы не найдёте «античных» развалин и барельефов выдуманной старины, так же как и китайских домиков, французских ротонд, киосков в швейцарском стиле для чаепития, но изобилие цветочных убранств, пышных деревьев и кустарников – встретят вас всею своею привлекательностью и очарованием уединённости с природой. Птичьи трели наперебой раздавались над парком, а усадьба с колоннами и мезонином ждала своей таинственностью и сдержанными тонами любого достойного и приветливого собеседника, особенно Леонтия Анатольевича, но он пока об этом не знал и внутренне готовился к встрече с хозяйкой. О чём с ней беседовать – он не знал и не думал о темах разговора с нею, но после тревожного предчувствия лиха, таинственного сна и утреннего падения с кровати – храбрился, уверенным быв, что вечно расслабленное положение организма и ума – не принесёт боле умиления для души, – он неожиданно для себя вспомнил, что уже не юн и всей жизни впереди у него нет, как и пошатывающегося время от времени здоровья.
Но это – всё мысли скучающего мужчины среднего возраста, развлекающегося обдумыванием дел не состоятельных и бесполезных, созерцающего свой двор из окошка усадьбы, а сейчас: Лентяев, размахивая шляпой, тем самым подбадривал Степана и Туземку, распевал развесёлую песню, сидя на стоге сена, чуть качаясь в повозке, и всячески задорился: «Ехал из ярмарки ухарь-купец, ухарь-купец, удалой молодец…»
А барыня, будучи предупредительной женщиной, заранее расположилась у крыльца дома на скамеечке с навесом, увитым диким виноградом, как только ей сообщили о приближении повозки. Ворота были предварительно распахнуты, приветливо встречая Леонтия Анатольевича с земляками. Подъезжая к крыльцу, Лентяев приподнял шляпу, приветствуя помещицу. Вид, улыбающегося Леонтия при параде в дрожках, восседающего на стоге сена – рассмешил Клавдию, но она силилась сдержать смешок, – лишь удивилась сему явлению, приняв его за чудаковатость скучающего барина, хотя по Лентяеву сейчас и не скажешь, что он скучает.
– BonjourLéonce. Commentallez-vous? [1]– спрашивала улыбающаяся Клавдия Ильинична.
– Trèsbien! Bonjour, bonjourClaudia[2], – Лентяев спрыгнул с дрожек, опираясь на руку улыбающегося галантного кучера в вицмундире, на что обратила своё внимание помещица и ещё раз улыбнулась. – Вы прекрасны сегодня, впрочем, как и в любой другой день, belleClaudia[3].
– MerciLéonce[4]; рада видеть вас в добром здравии. Вы так долго не были гостем у меня.
Барыня Клавдия Ильинична величаво и нарочито медленно поднялась со скамьи и подала ручку для лобызания, при этом всячески показывала, что ей приятна встреча со старым знакомцем Леонтием. Она была в светло-голубом сентиментальном кисейном платье на чехле из двойной ткани белого батиста с глубоким декольте, тройные оборки на рукавах и подоле, придавали лёгкость и воздушность уже не самой молодой барыне с тревожащими всякий взгляд формами; пояс в виде атласной ленты цвета морской волны был завязан бантом сзади, тёмные волосы её собраны в низкий узел, а несколько прядей намеренно выпущены на шею.
– Excusez-moi, Claudia[5]; дела житейские не давали мне возможности вырваться, чтобы вновь созерцать ваш образ вдохновляющий, – лил елей Лентяев.
– Вдохновляющий?..
– Вы не поверите, Клавдия Ильинична, я всячески думал об вас, когда писал стихи лирические в одинокой обители моей.
– Стихи? – Клавдия удивлённо подняла брови. – И о чём они, Леонтий Анатольевич? Неужели о любви?
– Уверяю вас, Клавдия Ильинична, о самых глубоких и нежных чувствованиях!
– Ну что ж, тогда это стоит отметить; прошу вас на обед уже в мою обитель, – и наигранно обратилась к прислуге: «Луиза, нам хотелось бы обедать на свежем воздухе; подготовь веранду для нас».
– Всё давно готово, барыня; ой… – чуть замешкалась служанка, посмотрев на Лентяева, – я случайно уже там прибралась.
Пройдя через весь дом и выйдя на веранду с обратной стороны усадьбы, где раскинулся сад с почти отцветшими яблонями, сливами и грушами, Леонтий обратил внимание на цветы в горшках на перилах, сервированный стол с белой скатертью, вазой с фруктами, графином лимонада и на небольшой чашеобразный вазон с георгинами посреди веранды.
– Прошу к столу, Леонтий Анатольевич, – указала место Лентяеву напротив себя за столом, – а я, пожалуй, сяду лицом к вашему подарку, чтобы любоваться им; мне как раз не хватало георгин для цветового баланса, я уж подумывала съездить в город за саженцами, но вы предупредили мои чаянья, – признавайтесь, ваше превосходительство[6], вы уже тайно разведывали обстановку или это – ваша знаменитая полицмейстерская интуиция?
– Я прошу прощения… – Леонтий обернулся на вазон, стремительно соображая, что происходит, давая себе время на раздумья. – А как вы поняли, что это мой подарок вам?
– Ах, Леонтий Анатольевич, вы всё шутите и шутите!
– Мне для вас – ни одной шутки не жалко, belleClaudia; а откуда эти цветы по-вашему мнению?
– Ах, это игра по поиску ответов и смыслов? – вскинула бровки хозяйка. – Ну что ж, quidemande, apprend[7]. Некий человек до вашего визита ко мне, по поручению друга отправителя сего подарка (друг оказался знаменитым мореплавателем), совсем недавно привёз мне этот прекрасный вазон с георгинами, представляете?
– Пытаюсь представить… – Лентяев начинал понимать суть происходящего и его это тревожило; он налил охлаждённого лимонада, с плавающими кусочками лимона в запотевшем графине, сначала Клавдии, а потом и себе, ощущая, что во рту пересохло. – А как звали этого «знаменитого мореплавателя»?
– Этот забавный человек не хотел называть имён; сказал лишь, что тот: «капитан самого высочайшего рангу без попустительствований».Он всё время мне подмигивал, говоря, что я вскоре всё узнаю сама «под сводами храмов вековечных», а после капитан повезёт нас с отправителем подарка хоть в Лондон, хоть до мыса Доброй Надежды, хоть до э-э-э… Капштуна.
– До Капштата, – автоматически поправил Клавдию. – «Митрофан не к месту решил проявить инициативу. По-моему, я слишком мягок по отношению к своим слугам; а не лихо ли это начало случаться?» – подумал Лентяев. – А представился ли исполнитель сего фарса, милая Клавдия Ильинична?
– Вы меня не в меру очаровываете своим пристрастным допросом, мой неутомимый полицмейстер, – продолжала развлекаться Клавдия, вымышленною ею игрой, и указывала служанкам куда ставить принесённые яства. – Он представился тайным агентом Третьего отделения Собственного Его Императорского Величества канцелярии под псевдонимом – Жданко. Представляете, какие силы здесь замешаны, мой неисправимый романтик?
«И откуда такие фантазии у полуграмотного Ждана?» – размышлял Лентяев: «Тут точно не обошлось без Митрофана, – а быть может, оно и к лучшему».
– Всё что не творится – имеет смыслы, – подвёл итог инициативам своих крестьян.
– … и предназначения, – двусмысленно добавила толи утвердительно, толи вопросительно Клавдия.
– … которые вольны в зените своих лет достичь венца благостных намерений, – в том же духе дополнял игру Лентяев, не задавая прямых вопросов, но имея твёрдые взгляды о совместной жизни, где традиционные ухаживания и последующее сватовство – были бы неуместны в их возрасте и в сложившихся обстоятельствах, как и разрешение на брак родителей невесты; все дворовые люди как и у Клавдии Ильиничны, так и у Лентяева знали о неминуемой свадьбе оных, и только делали догадки: когда же Леонтий решится сделать предложение руки и сердца знатной помещице, которую знал с юношества, но не питал к ней откровенных чувств до поры до времени, пока не пришло осознание – что век его молодости не вечен, а расцветшая с годами Клавдия, уж несколько лет назад ставшая бездетной вдовой, всё чаще и подолгу оставалась в воображениях барина и вызывала лучшие чувства и эмоциональность воображений о ней из-за повторяющихся время от времени частых биений сердца.
– На всё воля случая, moncherami[8], и искренность намерений, – подтверждала своё согласие расплывчатой по смыслу фразой Клавдия.
В тени веранды за обедом продолжались уже обычные, нейтральные разговоры о последних новостях у соседей, о губернских событиях локального масштаба и о столичной «погоде» при дворе и среди света; Клавдия подробнее, чем обычно, рассказывала о своих угодьях и о прошлогоднем рекордном сборе урожая и об увеличившемся поголовье скота, тем самым отмечая свою состоятельность и предприимчивую хозяйственную хватку; Лентяеву тоже было чем похвастаться, только не в таких масштабах, поэтому он в основном шутил и рассказывал о наблюдениях за своими дворовыми людьми и крестьянами, что удивляло и веселило барыню, живущую вдали от сёл и деревень, окружённую специально подобранными слугами и приживалками, коих она сегодня не допустила к столу из-за явления Лентяева и желания уединённого времяпрепровождения с ним, но постоянно получающая последние слухи и новости от своих давних вестовщиц из губернского города.
Откушав недолго за столом не ради аппетита, но для традиционного обмена мнениями и любезностями, помещики направились в парк перед усадьбой к сверкающему на солнце ручью, чтобы посидеть рядышком на скамеечке и в более интимной обстановке наговориться вдоволь, вспоминая былые истории, и, конечно же, перемыть косточки Ерошкину, который совсем недавно намекал на готовность к сватовству своего младшего сына к Клавдии, чтобы поправить своё пошатнувшееся благосостояние; всячески метал стрелы в «зажравшегося Лентяева», в «вырождающееся» дворянство и, конечно же, высказывал претензии в адрес предводителя дворянства князя Рохлева, который отказал в очередной выдаче ассигнаций из кассы взаимопомощи.
При словах о сватовстве четы Ерошкиных, Лентяев напрягся, но видя благожелательное отношение к себе со стороны Клавдии и насмешливые взгляды в сторону Ерошкиных, – расслабился и даже зачитал стихотворение, которое написал ещё в прошлом году. Особенно хорошо удались последние строки:
«…Позволь невольно прикоснуться
К твердыне памятных холмов,
К ручьям белеющих снегов –
Твоих чудес и улыбнуться;
Даров испить и бросить сердце
Ответным трепетом своим,
Пусть перестуком безмятежно
Оно стучит вместе с твоим».
Клавдия Ильинична была польщена и очарована, высказывая свою благодарность за посвящение этих строк ей, хоть и некоторый интимный подтекст мог вызвать двусмысленность пониманий, но, всё же, стихи – это не про повседневность, так Клавдия приняла их, а про великолепную чувственность и душевные порывы, про то, что невозможно выразить простыми словами и манерами при встрече, про всё потаённое, что мечталось и не имело выхода в рамках приличностных отношений. Она призналась, что ей никогда не посвящали стихотворений, и с ласкою в глазах смотрела на изменившегося Лентяева, который для придания торжественности и пафоса во время декламации – размахивал своей шляпой, а ручеёк звенел серебром, перекликаясь своим созвучием с воодушевлёнными порывами помещика. Хотя изначально Леонтий, сообразно своему специфическому чувству юмора, посвятил эти строки Деметре– одной из своих коров, которая давала наибольший удой в прошлом году, но Клавдии об этом знать не следует. Конечно же, Лентяеву стало стыдно (по крайней мере, мы утвердимся в вере в это чувство Леонтия) и он отчитал сам себя за это позже, и за то, что забыл все остальные стихи, которые тайно посвящал Клавдии, – в самый надёжный момент любовной истории – его подвела не самая надёжная память; но со временем – он вспоминал эту ситуацию с улыбкой.
Прощаясь, Леонтий вновь поцеловал ручку Клавдии и сказал ещё несколько нежных слов, потом важно и наигранно уселся в дрожки на стог сена, которые Степан подогнал к крыльцу загодя. Клавдия смеялась потешности Лентяева и надутой важности Степана, когда он, сняв фуражку, поклонился в пояс барыне и демонстративно чуть одёрнул форменные фрак.
– Клавдия Ильинична, я буду со всем нетерпением ждать нашей следующей встречи.Au revoir! [9]– отправив воздушный поцелуй, махнул рукой Лентяев на прощание.
– Au revoir, à bientôt![10]– прощалась Клавдия ответным поцелуем, а слуги и приживалки приникли к окнам, наблюдая за чем-то большим, чем просто отъезд соседского помещика.
***
Стремительным вояжем повозка несла средь полей по проторенной дорожке к городу. Вольный ветер пытался остудить разгорячённого помещика своими нежными прикосновениями, несущими прохладу, но получалось – так себе.
– Ах вы, сени мои, сени, сени новые мои, сени новые, кленовые, решетчатые… – напевал Леонтий, будучи очень довольным собою. Ничто боле не могло сбить с курса положенных свершений и прекрасных самочувствий помещика: ни тряска в дрожках, ни обжигающее дневное светило, ни раннее предчувствие тревожных событий, ни самоуправство слуг, – благие мысли несут лишь приятственные ощущения, которые воодушевляют человека, чуть вознося над привычными обыденностями, наделяют уверенностью в будущности счастливых событий, и привносят в жизнь красок, о которых так мечтал в своих былых озабоченностях Лентяев. «Блажен тот – кто ассигнует в себя!» – хулил барин, но опомнившись, всё ж, перекрестился, глядя на небеса. А безоблачное небо отвечало весёлости помещика своею синевой, манило мечтания и намерения его, чтобы разделить с ним прекрасные мысли о благостном будущем, стремилось обсудить все доброжелания и уверить в своей благосклонности. «А шляпу-то я оставил у Клавдии – ну и ладно, небось не напечёт макитру; потом заберу». «Много мне от жизни не требуется, – рассуждал Леонтий, – иметь лишь кусок земли кормящий, добрых друзей, нежную музу вдохновляющую да один сундук сберегающий», подумал-подумал и добавил: «Ещё весёлых крестьян не угнетаемых, которых у меня, слава Богу, предостаточно». И так на душе его стало спокойно, укачивающая повозка способствовала тихому сну…
Лентяев осторожной походкой стремился выбраться из-под свода неузнаваемых им деревьев, закрывающих собой тёмной пеленою светило. Он слышал в отдалении от себя чьи-то голоса и, обходя очередной ствол стороной, шёл к единственному источнику звуков, который доносился в этом лесу. На пути стали попадаться густые кусты, преграждающие ему путь, они в безветренную погоду шевелились будто от порывов ветра хотя было безветренно, а бутоны цветов кустарника не вызывали намерения ими любоваться и, тем более, понюхать их, – некоторые закрытые бутоны следовали своими головами за перемещением помещика будто змеи, а один (Леонтий едва увидел краем глаза) – хищно щёлкнул зубами и облизался. Обходными путями Лентяев добрался до опушки леса, выглянул из-за ствола дерева и увидел трёх граций, – он сразу понял, что это они, сидящих кружком на пледе в атласных платьях, мирно переговаривались друг с дружкой. Помещик неуверенно сделал несколько шагов в их сторону, боясь показаться навязчивым и неуклюжим по сравнению с прекрасными грациями; потом сделал ещё несколько шагов, озаряемый тёплыми лучами солнца и становился, наблюдая за ними. Вскоре девушки его заметили и одна помахала ему дружелюбно рукой, тем самым приглашая подойти поближе. Воодушевившись, Лентяев подошёл к ним, не зная, как себя вести дальше. Сёстры что-то сказали друг другу и засмеялись своим тихим звонким смехом словно колокольчиками огласили округу.
– Присоединяйтесь к нашему пикнику, Леонтий Анатольевич, – сказала одна и указала на свободное место рядом, – мы ждали вашего прихода и приготовились, – Лентяев сел рядышком на плед и любовался ими.
– Очень рад нашей встрече, – барин рассматривал совершенные лица граций, которые были словно вылепленные и обтёсанные древние статуи рукой Пигмалиона: мраморные лица с белейшей кожей и практически отсутствующая мимика лица придавали им нечеловеческий образ, а синие чуть светящиеся глаза – завораживали взгляды.
– Хотите вина? – спросила одна из граций, протягивая кубок.
– Нектары богов? – Лентяев принял кубок, благоговейно рассматривая содержимое.
О нет, – смеялись грации, – нектары нам не доступны; это обычная Мадера, мы купили у торговца Иванова в его питейном заведении несколько бутылочек по три с половиной рубля, – и вновь прыснули смехом.
Лентяев пригубил глоток, но не почувствовал его вкуса – всем вниманием он был очарован сидящими перед ним девушками.
– Вы говорили, что ждали меня, – спустя какое-то время сказал барин.
– Конечно, – одна чуть пересела ближе к Леонтию, – вы же знаете, что мы благоволим творческим натурам как вы, Леонтий Анатольевич, и поэтому хотели предупредить вас о вырвавшемся лихе из чертогов Морфея.
– Так это был не сон? – напрягся помещик.
– Очень смешно, – грации вновь рассмеялись, прикрыв розовые уста белоснежными пальчиками. – А разве ваша жизнь не сон, когда вы поглощены своими земными страстями, Леонтий Анатольевич? Чем же наш мир менее действителен, коли и здесь можно очароваться всеми возможными повседневностями, как и у вас? Разве и мы – полубогини – не реальны для вас, когда вы взываете к нам со Земли, в надежде получить наше благословление и вдохновение?
– Я… не задумывался об этом, – несколько сконфузился Лентяев, разглядывая бессмертных существ пред ним.
– Так задумайся, помещик, о своей жизни бренной и ленивой! – грации одновременно заговорили каменными голосами, двигаясь в один такт, как марионетки: резко, неестественно и дёргано. – Твои воображаемые эмпиреи и праздность – просят взамен твою жизненную энергию и оставшиеся годы жизни. Срок истёк; долг – платежом красен! – и далее монотонное и пугающее: «Срок истёк, срок истёк, срок истёк…»
– Мамочки Штиффлера!.. – взмолился Лентяев, отхлынув от окаменевших созданий, забыв, как креститься – крестился диагонально Андреевским флагом. – Чур меня, чур… Как же мне?..
– Хотите об этом поговорить, Леонтий Анатольевич? – Лентяев оглянулся и увидел Митрофана, стоящего за его спиной в вицмундире Марка и адмиральской шляпе, но не с попугаем, а с зябликом на плече, который посмотрел своими глазками бусинками и прохрипел: «Мамочка, мамочка…».
Сколько проспал Леонтий – он не знал; может всего несколько минут, но очнулся он с головной болью и лёгким головокружением.
– Степан! По-моему мне напекло голову; долго ли ещё до города? – спрашивал Лентяев.
– Вёрст пять с лишком, – отвечал Степан. – Сейчас заедем в перелесок, барин, там и ручей есть – мне помниться.
– Хорошо бы в тенёк…
Туземка будто почуяв недомогание хозяина, везла аккуратно и свернула под кроны деревьев по первому побуждению вожжами кучера. Недолго проехав, повозка остановилась в спасительной тени и Степан, вынув кувшин с тёплой водой из гнезда повозки, побежал к ручью «по старой памяти», чтобы набрать свежей и прохладной; там и нашёл его. Прозрачная струя била из-под корней старой ольхи. Степан наполнил шершавый глиняный кувшин и вернулся к повозке, передав его помещику. Первые глотки были спасительным нектаром для вмиг пересохшего рта Лентяева, он пил маленькими глоточками, чтобы не простудить горло, а потом, смочив платок, умыл лицо.
– Немножко посидим в теньке и поедем, – уверял барин кучера.
– Может, тьфу – на этот город, барин? – сомневался Степан, – повернём взад.
– Ничего, Степан, – махнул рукой Лентяев, – скоро уж вечер и прохлада.
– Как знаете, барин, – пожал плечами Степан; Туземка прядала ушами, слушая земляков, и уверовав, что всё обойдётся – продолжила щипать траву на обочине.
Что наша жизнь в час незапланированного недомогания телесного? Быть может, отвернуть от планов незавершённых и необязательных? Такие же мысли были и у Леонтия; он вдруг вспомнил о пошатнувшемся здоровье своём и откинулся назад на попону, положив мокрый платок на раскрасневшийся лоб. «Ничего… полежу и в путь. Не бывать лиху вопреки моим намерениям прекрасным и деятельным!» – размышлял помещик. А в кронах деревьев то тут, то там щебетали птицы, перекликаясь меж собою; лёгкий ветерок, особенно в тени, унимал шум в голове помещика, охлаждал тело лёгкими прикосновениями Зефира; в этом расслабленном состоянии отдыха Лентяев слышал дальний перезвон ручья за деревьями, а также тихий разговор Степана с Туземкой, и, полежав немного, почувствовал себя значительно лучше, после чего открыл глаза.
Через четверть часа повозка вновь несла по дороге, намереваясь достичь в ближайшее время губернского города. Лентяев вновь сидел молодцом на сене, сделав узелки на платке на концах его, и надел платок на голову, как тюбетейку, вновь подгонял Туземку весёлыми возгласами и всячески бодрился. Уже позабыты временные несчастия, уж вновь кровь бурлила в теле бывшего советника управы, благие намерения, доныне скучающего барина, стремили его только вперёд!
По пути встретилась деревня, от которой до города оставалось не более трёх вёрст. Лентяев помахал рукой двум местным молодым крестьянкам, спешащим по своим делам с корзинками в руках, на что те смеялись своим юным смехом и махали в ответ.
– Придержи Туземку, Степан, – сказал Лентяев.
– Барин, купите земляники, – предлагали девицы, – только что собрали для вас.
– Раз собрали – возьму, – Леонтий спрыгнул с подножки и залез носом в плетённую корзинку, вдыхая душистый аромат земляники, и уже представлял эти ягоды со сливками. – А это, что у вас?
– Сморчков набрали; возьмёте корзину?
– Сморчков? Конечно возьму, – Лентяев предвкушал жаренные пирожки с грибами. – К тому же, как не взять, если меня так в детстве дед называл!– на что крестьянки задорно смеялись.
Торг был коротким, но честным, и Лентяев, всё ж, заплатил немного больше, чем полагалось, на что девицы продолжили своё купечество: «Барин, хотите мы вам наловим ракушек? У нас часто господа покупают».
– Ну, уж нет, – отмахнулся Лентяев. – Я ни какой-нибудь немец, чтоб гадость всякую потреблять
– Приезжайте завтра, – приглашали молодые крестьянки, – мы за черемшой и травами пойдём, можем ещё ягод набрать или сморчков, если найдём; второй дом по улице.
– Теперь буду знать, где такие красавицы живут.
Степан аккуратно ссыпал сначала грибы, а потом сверху ягоды в заранее приготовленный кузовок и отдал корзинки девушкам. Лентяев забрался на своё положенное место – князя на сене, и, будучи довольным приобретением, произнёс красноречивую команду землякам одними губами: «Тп-р-ру!»
Мерно покачивающийся экипаж нёс до города, а Лентяев, соорудив кулёк, ел из него землянику; конечно же, испачкался и нечаянно раздавил несколько ягод из-за тряски, но не унывал, вытирая пальцы об импровизированную шапочку из носового платка на голове, а со всем удовольствием, впечатлённый путешествием, стремил свой взгляд только вперёд. Пригород начинался, как ещё одна деревня, мимо которых Лентяев проезжал не раз: бревенчатые избы с тесовыми крышами и простыми наличниками, а то и без них, но далее стали попадаться большие и двухэтажные дома, в которых двери и окна обрамлены наличником с очельем, карнизы были украшены валиками, сухариками и каблучками, появлялись каменные дома с мезонинами, дома зажиточных мещан, далее – дома с садами, затеями и парками, в них порой мелькали люди в прекрасных платьях с приличными манерами: этот, сразу видно – майор в форменном мундире после службы возвращается в свою пятикомнатную квартиру в доходном доме, открывает калитку, увитую плющом, чуть придерживая офицерскую шпагу рукой, чтоб не шлёндала при бойком шаге и улыбается дородной соседке по дому, которая изъявила желание прогулять своё новое батистовое платье на коленкоровом чехле с летней шляпкой из крашенной соломки по цветущей аллее ниже по улице в сопровождении фидельки и компаньонок; вот иной господин несёт вальяжно свою стать до брички в щегольском партикулярном платье пристукивая тростью, вдруг обратит свой взор в сторону на кого-то из слуг, остановится, посмотрит, как выгружают сначала новые кресла, а потом бюро окованное бронзой и украшенное резьбой с зеркалом, подумает немного и даст указание всё переделать – сначала выгрузить бюро, а потом уж и кресла, постоит, плюнет с досады на нерасторопность слуг, и прикажет всё выгружать способом другим – более правильным; а вот и квартальный надзиратель, сняв свою шляпу, пригнулся к не замечаемому многими дворнику, который с воодушевлением нашептывает тому в ухо последние и интересные сводки и наблюдения за отчётный период, – надзиратель чуть разогнувшись, прочистит ухо пальцем от рапортовых излишеств и служебных рвений дворника, и вновь приникнет к его рупору своим профессиональным слухоприёмником, и от удовольствия – даже прикроет глаза; благопристойного вида барышни в ажурных платьях, с сумочками на длинном ремне на плече, в летних шляпках, встретившись у ряда магазинов и лавок, смеются звонкими голосами, прикрываясь периодически ладошками, обсуждают последние городские сплетни и проделки энного любвеобильного советника, хвалятся покупками и модными аксессуарами; строгие маменьки, выгуливая своих подрастающих чад, норовящих всячески вырваться из-под опеки и убежать в приглянувшуюся сторону, покрикивают, прервав беседы, и грозят пальчиками в тонких кружевных перчатках или в лайковых митенках, а один из самых прилежных мальчиков в сером сюртучке и пышном галстучке, держась за маменькину ручку, – извернётся в крепкой любящей материнской хватке, посмотрит на проезжающего Лентяева, улыбнётся зловредной улыбкой и покажет великосветский язык, на что получит в ответ не менее изысканный многоопытный жест со стороны Леонтия Анатольевича.
Щепной двор был уставлен всяческой деревянной утварью и прочими материалами для хозяйственных нужд. Нет нужды было выдумывать того – чего здесь не было, и Леонтий не выдумывал, а поправив импровизированную «тюбетейку» – прохаживался вдоль навалов и лавок с инструментами и инвентарём, уже свыкшись со своей нелепой шапочкой из носового платка на голове. «Мне комфортно с любым головным убором, – объяснял для себя Лентяев, – а на мнения о моём внешнем облике кроме мнения Клавдии – мне всё равно».Расторопные продавцы кто в сюртуках или зипунах, кто в рубахах нахваливали свой товар и всячески зазывали в сторонку, чтобы указать на некачественный товар у соседа и убедить помещика и его камердинера о наилучшей покупке только у него:
«Эй, барин, глянь-ка на тёс, – один к одному весь лежит, ровнее не найдёшь!»,
«Смолёные бочки, крепкие, – хоть вино храни, хоть капусту соли!»,
«Доски любые, просушенные, без изгибов по выгодной цене! У Прохорова вся доска синяя от сырости – у него не бери, у меня бери – доставлю куда угодно по сходной цене» – «Это чегось у меня синяя! Не слушай его, барин, он вор вообще!», «Это чтой-то я вор, харя твоя синяя и немытая!» – «А ты за арендоместо не платишь», «Это я-то не плачу?.. Да я в несколько раз больше плачу, чем кто!» – «А ты сладострастностями занимаешься с женой приказчика – вот и не платишь; понял?» и т.д..
Лентяев деловито рассматривал вёдра большие и малые для разных нужд, пересеки высокие и узкие, ушаты с толстыми ручками, выдолбленные из цельного куска дерева, лагуны низкие и глубокие, пригодные хоть для молока, хоть для кваса, жбаны с рыльцами и без, которые очень просила Фёкла для кухни, но Леонтий был непреклонен, находя при ревизии ещё пригодные для использования старые и надёжные; далее начинался ряд для хозяйственных домашних нужд: стояли подбоченясь несколько побратимов широкие и вместительные, лохани поменьше и побольше для мытья и полоскания, корыта длинные, умело выдолбленные для кормёжки скота или стирки, здесь же корыта поменьше для рубки и засолки капусты. Под навесом стояли ящики, где теснились всякие мелочи и побрякушки, а на полках стояли лукошки плетёные из луба, лёгкие и прочные, также бураки из бересты для ягод и грибов, мыкольники с прорезями, куда бабы кладут мочки и ветошь, коробья из тонкой гнутой осины, корневушки, выточенные из корня, с витыми ручками и без них, туеса с крышками; отдельно лежала деревянная посуда стопками и по отдельности: ковши резные, с птичьими головами на ручках, чаши глубокие, тарелки широкие, ложки выточенные десятками, гладкие от полировки на любой вкус, даже братины для шумных пиров и братчин; Лентяев, что-то тихонько говорил себе под нос, игнорируя внимание продавцов: то посмотрит на чурбаки и дровни – улыбнётся себе, то поведёт глазом по розвальням и бересте, свёрнутой рулонами – пробубнит себе что-то; оглядит тёс, сложенный стопками – подбоченится, то проведёт рукой по дранке в пучках или жерди, спросит цену – поцокает языком.
Осматривал барин всё со вниманием великим и даже отправлял Степана, уточнить цену на щепу и доску и стоимость частной перевозки до поместья телегой гружённой, полугружённой, пустопорожней и с грузчиками. Поговорил с помощником приказчика о дефиците дубовых изделий, кругляка и ценах сплава леса по реке, о трудностях жизни чиновничьей, о сговоре купцов на дублёную кожу и поинтересовался последними слухами городскими, не городскими, столичными, заморскими и заокеанскими, также спросил: не появилось ли чего новенького в церковных обрядах.Поразмышляв немного, купил две кружки сбитня себе и Степану у сбитенщика, торгующего у входа во двор и несколько пирожков у торговки-охтенки. Закончив с трапезой, отправил камердинера в писчебумажную лавку за стопкой бумаги писчей и склянкой чернил немецких, чтобы обдумать, не отвлекаясь на других, в уединении о будущей покупке, собрался мыслями, ими же и поразмыслил, глянул огненным взором, отождествляя себя с самой настоящей решительностью, выдохнул, перешёл через дорогу от щепного двора к ближайшему лотку, с которого торговал одинокий крестьянин всякой всячиной своего домашнего ремесла, – и купил два мотка льняной верёвки и плетёной бечевы у него по сходной цене, энергично торгуясь, после чего дождался Степана с бумагой и чернилами у дрожек и довольный покупками – велел возвращаться до родного поместья до темна, так и не посетив ни одного старого знакомца в городе.
На полпути – лихо и коснулось Лентяева своей неминуемой дланью…
***
– Дышите, – человек степенного, благородного вида с аккуратными бакенбардами в почтенном возрасте прикладывал стетоскоп к груди Леонтия и, прикрыв глаза, слушал что-то чрез него, – не дышите. – Спустя какое-то время: «Дышите».
– Будет ли жить наш благодетель, дохтур? – Фёкла не могла найти покоя, заглядывая в глаза Лентяеву.
– Будет, если станет выполнять мои рекомендации неукоснительно, – отвечал Рихтер Алексей Германович – городской доктор из больницы в ведении приказа общественного призрения.
– Скажите, а я смогу вновь танцевать мазурку? – нашёлся с вопросом барин, лёжа на своей кровати в своей комнате.
– Интересно; а вас сейчас только это заботит, сударь? – удивился доктор.
Лентяев, возвращаясь со Степаном из города, остановился у дома, который ему назвали молодые крестьянки, продавшие ранее ягоды и грибы, чтобы всё же купить ракушек, – ждать пришлось не долго, так как их братик уже возвращался с речки с уловом и ракушками, которые так любили некоторые господа; спустя какое-то время в пути Лентяев резко почувствовал себя плохо: в его голове кружило и мысли метались, твердя одно: «Лихо, лихо, лихо…»; слабеющие руки не могли подняться, одеревеневшие ноги – бесчувственными стались, дыхание учащённым и не глубоким, пот мгновенно собрался на лице, перед глазами поплыло, сумрак настиг Лентяева и, крепко вцепившись в него, не отпускал из своей хватки. Леонтий хотел что-то сказать Степану, но горло перехватила незримая рука, удушье стало невыносимым и забвение накрыло помещика с головой. В бесчувственном состоянии ближе к вечеру Степан и привёз Леонтия, и лишь на месте заметил бесчувственного барина. Поднялся переполох в поместье и дворовые люди перенесли Лентяева в его опочивальню, в которой онто приходил в сознание, то вновь впадал в забытье; а Степан перезапряг лошадь для скачки на ней и уже мчал обратно верхом в город за доктором; Туземка не жалела сил и показывала бег на зависть любому арабскому скакуну. Доктор Рихтер без слов отправился к поместью Лентяевых, деловито прихватив с собой докторский саквояж, на казённой карете с металлической накладкой на бортах в виде чаши со змеёй Асклепия, следуя за Степаном.
– Мне бы хотелось танцевать на собственной свадьбе, – отвечал Лентяев.
– Ваш настрой похвален, особенно после череды обморочных явлений, – улыбнулся доктор, – но я вам прописываю полный покой и неустанное соблюдение моих рекомендаций, если хотите пережить вашу свадьбу.
– Говорите, доктор, что нужно делать – мы всё сделаем и ограничим деятельность Леонтия Анатольевича всенепременно, – вышел из-за спины врача Митрофан.
– Строгий режим дня с обязательным восьмичасовым сном, – начал загибать пальцы Рихтер.
– А если он спит до обеда? – спросила Фёкла.
– Хм, – задумался доктор, – тогда строгий режим дня со сном не более восьми часов.
– А если сильно захочется спать? – вопрошал Лентяев из постели.
– Если сильно захочется, – отвечал доктор, – то можно часок после обеда – не более.
Лентяев напряжённо осмотрел свою спальню и почти всех дворовых, которые тихо стояли за спиной Рихтера и топтались у порога; кругом чувствовался запах лекарственных настоек и камфоры.
– Ограничение в пище, особенно в тяжёлых блюдах, ежедневные прогулки не менее часа, воздержание от сильных волнений, приём укрепляющих настоек по расписанию, – врач продолжал загибать пальцы и его слова отдавались в голове Лентяева набатом, – обязательное посещение уездного врача раз в неделю – я выпишу вам направление к нему – он недалеко от вас принимает, необходимость умеренных физических упражнений. Я всё распишу вам и оставлю некоторые лекарства и настои. А со свадьбой повремените хотя бы месяц…
– Что значит повремените! – в комнату вплыла Клавдия Ильинична. – Милый Леонтий, что случилось?
– Клавдия! – чуть не вскочил с кровати Лентяев, но был усмирён беспощадной рукой доктора и вновь откинулся на подушки. – За мною исчадие Морфеево было направлено, потому что я жил в праздной лености, я больше так не буду, милая Клавдия! Я тебя люблю!..
– Что за исчадие? – задался вопросом доктор.
Клавдия Ильинична растолкала всех на своём пути и прикоснулась ладонями к лицу помещика.
– И я тебя люблю, мой Леон, – поцеловала в губы, выпятившего их, барина.
– Сударыня, позвольте… – Рихтер хотел что-то добавить.
– Он холодный и бледный, – обратилась неугомонная барыня к доктору, – что с ним?
– Его состояние – результат нескольких причин. Во-первых, недавний солнечный удар и ожог ослабили организм. Во-вторых, у него склонность к падучим болезням, которые могут быть как наследственными, так и приобретёнными. В-третьих, нервное перенапряжение от непривычной активности сегодня, как мне поведал кучер…
– Я так-то плотник, – тихо добавил Степан, а Федька кивнул головой, подтверждая.
– Да-да; совокупность всего этого – дало о себе знать. Вы, сударь, – обратился уже к Лентяеву, – слишком резко перешли от покоя к движению, и если будете в ближайшее время возбуждаться, как и сейчас, то можете испытать повторный приступ и помереть на руках этой почтенной и неугомонной барыни.
Клавдия Ильинична вмиг отобрала свои руки от Леонтия и отступила на шаг назад.
– А как ты появилась здесь, Клавдия? – спросил Лентяев.
– Мне рассказал о том, что тебе стало плохо – агент Жданко, – объясняла барыня, – когда ты возвращался с тайного задания, и забрал шляпу, что ты оставил на скамье.
– С тайного задания? – вновь задался вопросом городской доктор.
Лентяев посмотрел на вмигпросиявшего Митрофана и на вновь прыснувшего со смеха в бороду Степана, – и закатил глаза.
– Скажите, доктор, – умоляюще посмотрел на Рихтера помещик, – сколько мне ещё осталось? Говорите прямо – я всё стерплю.
– Да! – поддакнула Клавдия и на всякий случай сделала ещё шажок назад.
– С такими диагнозами живут до самого преклонного возраста – это не приговор, – объяснял доктор, – будете следовать моим простейшим рекомендациям – ещё и внуков понянчите.
– Спасибо вам большое доктор, – Клавдия Ильинична уже протягивала руку со сложенными ассигнациями.
– Нет-нет, сударыня, – не принял денег доктор, – моей работы считай, что и не было, к тому же, я на полном городском содержании; наша больница…
– Во благо благочиния примите, – Клавдия всё же положила свёрнутые купюры во внешний нагрудный карман сюртука доктора, – на пользу больнице губернской.
– Доктор, – подал голос Лентяев, – вы же немец, верно? Не хотите ли откушать ракушек свежевыловленных?
– Ракушки? Конечно хочу, – вмиг согласился доктор, – от такой оплаты – не откажусь.
– Фёкла, милая… – обратился барин к старшей кухарке.
– Слушаюсь! – сразу поняла невысказанные наставления помещика. – Доктор, вам ракушки в сливочно-чесночном соусе с белым вином или в сметанно-грибном?
Доктор ушёл за Фёклой, также как и остальные дворовые люди, которые всячески утешали расплакавшуюся Фенечку; «Жё нэпопадьё нах… шершарави…» – причитала она. Осталась одна Клавдия Ильинична, на которую неотрывно смотрел Леонтий Анатольевич.
– Клавдия…
– Да, мой дорогой.
– Выходи за меня замуж.
– Я согласна, Леонтий; ты же знаешь.
– Прости меня, что не сделал этого ещё десять лет назад.
– Я тебя прощаю… – тихие слёзы хлынули у барынииз глаз, видя бледное лицо Лентяева и его тишайшую улыбку ей. – И ты меня прости, что вышла замуж за другого после пустой склоки с тобою.
– И я тебя прощаю, любимая моя, – они взялись за руки и молча смотрели друг другу в глаза.
Спустя время, Клавдия Ильинична оставила Леонтия, пообещав, что приедет завтра. В комнату заглянул Митрофан.
– Звали, барин.
– Поди сюда, Митрофан, – позвал дворецкого Леонтий, – тут такое дело возникло…
– Как возникло, так и сбросим с палубы, Леонтий Анатольевич, вы ж меня знаете; только скажите, – проявлял радостное жизнеутверждающее настроение перед захворавшим помещиком дворецкий-капитан, пытаясь его взбодрить.
– Что?.. ой, ладно, – махнул рукой барин, – слушай внимательно: принеси писчую бумагу со всеми принадлежностями и письменную доску из моего шкапа; буду завещание на всё хозяйство и имущество отписывать братцу моему негодному – право! ещё помру и у Лентяевых ничего не останется кроме вицмундира и полусапог Марка; потом с этим документом по утру поедешь к батюшке нашему отцу Филарету – пусть распишется, а потом в окружной суд к нотариусу; обязательно спроси у него выпись по принятии документа о завещании; и молчок – никто боле не должен знать об этом, понял?
– Всё исполним, вашество, – не унывал Митрофан.
– Коли всё как доктор говорит – правда, – рассуждал Лентяев, – то через год точно поедем в э-э-э… Капштат – посмотрим на твоих красавиц заморских и себя покажем в должном присутствии духа непременно!
– Хотите об этом поговорить, барин?
– Хочу!
12.03.2026
[1] Здравствуйте, Леонтий. Как поживаете? (фр.)
[2] Очень хорошо! Здравствуйте, здравствуйте, Клавдия. (фр.)
[3]Прекрасная Клавдия
[4] Спасибо, Леонтий. (фр.)
[5] Прошу прощения, Клавдия. (фр.)
[6] «Ваше превосходительство» – уставное обращение соответственно классу (3-4)табелю о рангах; уточнение: Лентяев не достиг этого класса (8 класс) на службе в полиции – здесь явный подхалимаж со стороны Клавдии.
[7]Кто спрашивает — узнаёт. (фр.)
[8] Мой дорогой друг. (фр.)
[9] До свидания! (фр.)
[10] До свидания, до скорой встречи! (фр.)