Химера, пролог

1986, май

За окном опустился вечер. Мальчик, забравшись с ногами на кровать, чутко прислушивался к происходящему на кухне. Совсем недавно ему исполнилось шесть лет, но детским своим разумением он уже отчётливо понимал, что в их семье с недавних пор творится что-то нехорошее. Он вспомнил, как пару дней назад мама, разговаривая с приятельницей по телефону, в какой-то момент сказала вдруг с печалью: – Сиротин мой после вахты как с цепи сорвался, вторую неделю жрёт без передыху… иной раз думаю, не вызывать ли врачей, до белой горячки ведь дело дойдёт… я, дура, и не подозревала, что он все эти годы просто на замке сидел, за глотку себя держал, а как до приличных денег дорвался – всё, покатился с откоса, в доме каждый вечер ад кромешный.
В кухне звонко брякнула об пол кастрюлька, и мальчик испуганно вздрогнул. Нет, кажется, отец просто смахнул её с плиты неверным движением. Затем послышался звук рухнувшего на пол тела.
– Эх, Сиротин, свинья ты свиньёй, – в голосе мамы проступала безмерная усталость, – ну что, так и будешь на полу валяться или всё-таки попробуем поговорить?
– П-г-в-рим… Мне тут лучше слышно, – сообщил отец самодовольно.
Да, этот незнакомый неприятный дядька, как ни странно, был его отец, его когда-то горячо любимый папанька. Кажется, ещё совсем недавно они ездили каждую неделю на Протву и набирали, морща носы, опарышей на заброшенном свинарнике, а потом маленький Славчик, прыгая от нетерпения, тянулся к отцовской удочке – дай, дай я сам! – и тащил из реки, визжа от восторга, трепыхающуюся блестящую плотвичку.
– Машка, куда пошла? Развод, значит?! Я, значит, на северах как вол… три месяца, не разгибаясь… всё до копейки приволок! А ты-ы? – ревел бессильно отец на кухне, стуча по полу кулаком, – уши от воблы тебе, а не развод!
Понемногу безутешные отцовы вопли стихли, и мать тихо вошла в спальню, утирая глаза полой халата.
– Не спишь ещё? Спи, сынок, не бойся. Всё будет хорошо, уедем мы скоро от него.
– А куда? К тёте Лене, туда, где большая река?
– Нет, это слишком далеко. К дяде Вене, помнишь его?
– А, который железный дорожник?
Она вымученно улыбнулась.
– Да, железный дорожник. Они хорошие люди – дядя Веня и тётя Надя. Там такой-же тихий городок, как здесь, и речка есть, и поезда бегают. И до Москвы тоже не очень далеко.
Мама ещё что-то говорила, и под тихие эти слова, похожие на колыбельную, он мирно заснул, а потом долго, до самого утра, ехал на зелёном поезде вдоль искрящейся полноводной реки, где плескались и били хвостами мириады радужных рыбок.
А папка – тот, прежний, – от которого пахло не горькой водкой, а одеколоном и душистым табаком, держал его на коленях и гудел над ухом добродушно:
– Погоди, сынка, подрасти немножко, мы с тобой ещё съездим на настоящую рыбалку и привезём домой много рыб. Целый мешок.
– Больших-пребольших?
– Конечно. Таких, что ты на картинке видел. То-то мамка порадуется за нас.

 

1986, июнь

Мягкая рассветная тишина, нарушаемая лишь криками петухов, нависла над селом, зажатым с двух сторон изумрудным хвойником. Село пряталось в туманной ложбине, вытянутой с севера на юг на добрый километр, и туман, сжигаемый первыми лучами солнца, понемногу редел и сползал по скатам крыш скудными, похожими на слёзы, ручейками.
Дорога, уходящая на юг, представляла собой древний растресканный асфальт, и вела она к районному центру; там же, в южной части села, располагалась местная власть, почта, пара магазинов и мини-автостанция. Северное направление выглядело куда более уныло – разъезженная вдрызг глинистая грунтовка с полуметровыми колеями. Попасть по ней можно было на далёкие полузаброшенные лесоразработки, и пользовались ею в основном охотники-промысловики да редкие лесорубы-нелегалы. Там же, в северной стороне, скрывалась местная достопримечательность: метрах в двухстах правее дороги плотная пихтовая чаща внезапно заканчивалась, и ничего не подозревающего путника охватывала благоговейная оторопь: глаза ловили безбрежную пустоту, а вниз простиралась головокружительная каменная круча, под которой петляла меж циклопических валунов узкая студёная речушка.
В этот ранний час умиротворённое спокойствие на северной окраине села оказалось нарушено: за забором крайнего дома залилась вдруг визгливым лаем цепная собачонка, и четвероногие сторожа соседей тотчас отозвались солидарной разноголосицей. Неурочный шум разбудил хозяев, точнее – хозяйку, вдовую женщину пятидесяти с хвостиком лет по имени Анастасия. Второго жильца, именовавшегося Николаем, хозяином можно было назвать с натяжкой, поскольку обретался он в доме сравнительно недавно и являлся Анастасии не более как сожителем.
Анастасия открыла глаза и с недоумением прислушалась к собачьему хору, а Николай, придавленный вчерашним бражничаньем с проезжими переселенцами у магазина, разлепил тяжёлые вежды не сразу.
– Николаша, слышь, чего там Муха разоряется? – зачем-то спросила она.
– А я почём знаю? Встань да глянь, – буркнул тот в подушку. Сообщение сожительницы на похмельного Кольку впечатления не произвело.
Анастасия слезла с кровати, босиком прошлёпала в сени и выглянула в дверь. Муха чертила по двору полукруг на натянутой цепи, и тявканье её чередовалось временами с каким-то жалобным поскуливанием. Снаружи в глухую дощатую калитку никто не ломился и даже не скрёбся, и недоумение хозяйку дома не покинуло. Спустившись с крыльца, Анастасия цыкнула на собаку, подошла к калитке, но щеколду открывать не спешила, а приложила ухо и с опаской прислушалась.
– Эй, кого там носит?
Тут недоумение её не то чтобы ушло, но сменилось чутким любопытством, поскольку послышались с той стороны всхлипы и негромкий плач, похоже – детский.
– О господи, ­– промолвила она после недолгого размышления, – это чей же ребятёнок в такую рань бродит?
И открыла калитку.
Совсем недалеко, на обочине разбитой дороги стояла в одиночестве маленькая светловолосая девочка в коротком зелёном платьице и, обиженно надув губки, судорожно всхлипывала. Она смотрела в сторону недалёкой лесной опушки, но на скрип калитки тут же обернулась, плакать перестала и взглянула на Анастасию настороженно.
Та сделала шаг наружу и внимательно посмотрела из-под ладони вдоль улицы. Вокруг не было ни души, лишь продолжали волноваться за заборами собаки. Затем приблизилась к притихшей девочке и присела на корточки.
– Что-то не припомню, ты чья, ангелочек?
Девочка молчала, насупившись, и изредка моргала пушистыми ресницами.
В калитке показался Николай, зевая и почёсывая волосатую грудь, и тоже посмотрел по сторонам.
– Что за шум? Чья пацанка?
– Сама не пойму, пока молчит. Тебя как звать, ребёнок? Чьих будешь?
– Аня, – сказала девочка так тихо, что её едва было слышно.
– Аня, значит, – задумалась Анастасия и пожала плечами, – Коль, у Веремеевых внучку Анькой вроде кличут. Не их?
– Да ну! У тех девка большая уже, в школу скоро пойдёт. Эй, мелюзга, ты немая, штоль? Ты с какого дома? Папа, мама кто?
Малышка по-прежнему безмолвствовала, лишь насупилась ещё больше.
– Ну я не знаю… – сказала Анастасия растерянно, – садись, Коль, на велик да езжай к Кондратьичу. Девчонка эта не нашенская. Тут дело ясно – она в лесу от своих отбилась. Я, когда вышла, она в ту сторону глядела.
Анастасия кивнула на убегающую в тайгу грунтовку. Озвученная идея энтузиазма у Николая не вызвала. И хотя закоксованные коварной брагой мозги шевелились со скрипом, он, запустив пятерню во всклокоченную башку, выдвинул своё соображение.
– Я знаешь что думаю… Это она от переселенцев тех отбилась, что на военном «урале» вчера у нас останавливались. Или удрала. Или они сами её бросили, да чёрт его разберёт. Неоткуда ей больше взяться. Большая была компания, человек тридцать, и детвора точно была, в кузове сидели.
– Да я вчерась сразу догадалась, с кем ты успел набулдыкаться. Я с Косылташа часов в шесть приехала – ты уж складной в дым тут мотылялся. Ладно, чего судить-рядить, айда пока в дом, Аня, или как тебя там…
– Не пойду, – подала вдруг голос девочка, погромче, чем в первый раз.
Анастасия беспомощно глянула на Николая, а тот указал вдруг на соседскую избу.
– Одинцовы проснулись. Слышь – Алёна вёдрами гремит? Сбагри ты ей эту проблему, и дело с плеч. Она баба бездетная, сердобольная, вон как они с Володькой кажное лето с городской племяшкой тетешкаются. Пусть что хошь с ней делает – к себе забирает, к старосте ведёт, в милицию сдаёт… Надоела мне ваша возня, спать хочу.
Он повернулся и ушёл в дом.
Соседка Алёна выглянула из своей калитки и уставилась на происходящее с нескрываемым интересом.
– Привет, Настя. Ой, какое чудное дитя! К вам гости, что ли, приехали?
– Да какие ж у нас гости могут быть? Вот, пожалуйста, диво дивное: гуляет по улице ни свет ни заря, непонятно, откуда взялась, чья – не говорит, звать вроде Аня. Зову в дом – не идёт. Что с ней делать – ума не приложу. Ты сама давно поднялась?
– Да не то чтобы, с полчаса…
– Не слышала случаем – какая-нибудь машина мимо не проходила?
Соседка задумчиво покачала головой.
– Нет, не слышала. Собаки-то давненько лают, а я и внимания не обратила: думала, пёс чужой к нам на окраину забежал. А дитёнок не наш, точно.
– Колька вон считает – она от вчерашних проезжающих отстала.
– А чего же они сразу за ней не воротились? Они стояли-то не так уж долго, часа два-три, а тронулись ещё засветло.
Анастасия вздохнула.
– Ну, в общем, чего тут думать, надо её сельсоветовским или участковому сдавать, пусть решают, на то они и начальство, – она чуть помялась, – Алён, может, ты займёшься? Что-то она со мной не очень…
Алёна подошла ближе и осторожно взяла нелюдимую малышку за руку.
– Как тебя зовут – Аня, говоришь? Ну айда со мной, не бойся тётеньку. Голодная, небось. Пойдём я тебя пирожками с вареньем угощу. Любишь пирожки?
– Люблю. Пойдём, – односложно ответила та и, к удивлению Анастасии, с готовностью засеменила вслед за соседкой смешной, немного косолапой походкой.
Вернувшись, Анастасия побродила какое-то время по дому и улеглась под бок к безмятежно развалившемуся Николаю.
– Ну как там, решили вопрос? – спросил тот полусонно.
– Забрала она её. Со мной – ни в какую, а за ней сразу пошла. Такая кроха, а уже с характером.
Она долго ещё ворочалась с боку на бок: сон никак не шёл, и почему-то не давали покоя самые разные мысли и подозрения.
– Что ты всё крутишься?
– Да бог его знает. На душе как-то неспокойно. Коль, а те переселенцы что говорили? Всех оттуда увезли или ещё будут?
– Эти, кажись, последние были. Четыре деревухи, без малого шестьсот человек отселили.
Николай перелез через неё, сел у раскрытого окошка и закурил папироску.
– Перебили весь сон спозаранку, не было печали.
– Говорят, Коль, там дело не только в том, что военные объект строят. Там в последнее время вроде как люди пропадать стали, да и эта… смертность увеличилась. Потому и отселяют.
– Насть, поговорку слыхала? – меньше знаешь, слаще спишь. Ты бы поменьше верила дурным сплетням. Сочинит какая-нито кумушка в глухой деревне небылицу, с соседкой пошепчется – и понесла сорока на хвосте.
Он смял окурок в древней жестяной банке из-под мармелада.
– Никто нам докладывать не обязан, зачем да для чего зону ту вояки оцепили. Значит, надо так. Ракеты, например, или космическое что. Военно-государственный секрет, понимаешь. Это одно. А второе – перспективы для народу никакой. Они и без переселения вскорости разбежались бы оттуда сами. Её нигде тут нет, перспективы. И нутром чую – с перестройкой этой дурацкой, что Меченый затеял, люди вскорости совсем ошалеют. В город бежать надо, Настька. Любой ценой, верно тебе говорю. Я вот маленько от синьки отойду – и в Березники, к братану на химзавод смотаюсь, нужно начинать мосты наводить.
– Ой, Коль, ты ли это? – рассеянно улыбнулась Анастасия, – твои бы слова, да богу в уши.
Потом с языка её слетело то, что уже добрых полчаса подспудно не давало покоя:
– Почему-то кажется мне, что девчонку эту никто искать не будет.
– С чего взяла?
– Ну сам посуди – если она и вправду от переселенцев отстала, за ней давно бы уже вернулись, тут Алёна верно сказала.
– Ну и откуда же она взялась?
– Я тут подумала… Может, они с камня сорвались? Ну те, с кем она была… Здесь ведь недалеко, с километр всего. Помнишь, в запрошлом году был случай?
– Да помню – парень с девкой покалечились, альпинисты недоделанные. Нет, Насть, не фантазируй: какой дурак сейчас, в начале июня, когда тайга пустая, будет по ней спозаранку бродить, да ещё с такой малявкой на руках? Никоим образом не могла она с той стороны появиться.
– Значит подбросили, тихо и незаметно, – сказала Анастасия убеждённо, – по-другому никак не получается. А вот почему? Знаешь, я ведь, как только к ней подошла, сразу что-то такое почувствовала… Не ребёнок, а колючка. Руками не касается, а – отталкивает.
Николай откровенно ухмыльнулся.
– Настенька, даю совет – выпей стопку и хорошенько выспись, ага? Что-то тебе с утра много чего кажется.
Она не поддержала его иронию.
– Не смейся раньше времени. Что-то тут неспроста, чует моё сердце.
Вместо ответа Николай вышел в сени, пошурудил там и принёс початую бутылку.
– Видит бог – хотел я заначку на вечер оставить, но – вынуждаешь. Хватит голову морочить, давай-ка по сто грамм, и спать.
У Анастасии не нашлось сил для возмущения, и она вяло махнула рукой.
– Алкаш. Ну наливай, что ли. Устала я с тобой воевать.

 

1999, сентябрь

Секретарь ЗАГСа, молодящаяся дама в розовом заполняла, никуда не торопясь, необходимые бумаги, ставила печати и время от времени отвлекалась на служебный телефон. Наконец она подняла голову, бросила равнодушный взгляд на сидящую перед ней молодёжь и протянула паспорта с вложенными в них Свидетельствами о расторжении брака.
– Пожалуйста…
В одно-единственное слово розовая делопроизводительница ухитрилась воткнуть целый калейдоскоп интонаций: насмешку, сарказм, ироничное сочувствие и равнодушное презрение. Ещё бы: очередная, чёрт знает какая по счёту в её карьере желторотая парочка, не дотянувшая даже до ситцевой свадьбы. Не рекорд, конечно, но, когда семейный стаж исчисляется считанными месяцами, это как-то даже неприлично. Так думала чиновница, глядя на закрывшуюся за посетителями дверь. О том, что у неё самой пара мужей в биографии, а ныне в наличии лишь женатый ухажёр со своими всё более редкими визитами, вспоминать не хотелось. Пустой, суетливый и болтливый до тошноты, но на безрыбье, как говорится, любого стерпишь. Интересно, заявится завтра, как обещал (с тюльпаном и четвертинкой коньяка), или вновь сошлётся на сверхурочную запарку на службе?
Молодая пара выбралась из лабиринтов казённого здания на улицу и сразу схватилась за курево. Осень в этом году надвигалась необычно ранняя, сырой воздух пропитался горькими ароматами палой листвы, дрожали от ветра лужи на асфальте, и дворники там и сям ожесточённо шуровали длинными мётлами.
От его взгляда не укрылось, как нервно подрагивают её пальцы: выронила сигарету, пнула её раздражённо и достала другую.
– Хорошо живёшь – на «данхилл» перешла?
– Ага, с некоторых пор могу позволить, – ответила она невнятно, но с подначкой.
– Догадываюсь, о чём речь. Долго сказка сказывается, быстро дело делается. И кто он?
– Послушай, Шумилов, какое это теперь имеет значение? Может, о чём-нибудь другом поговорим напоследок?
– Терпеть не могу, когда ты меня по фамилии называешь.
– Вот-вот. У нас каждый раз ругань начинается из-за чепухи, из мелочи, с пустого слова. Наверное, мы попросту устали от однообразия.
– А я думаю, финансовый недостаток нам надоел, – возразил он, глядя под ноги, – все ругаются время от времени, по поводу и без, но мало кто бежит из-за этого разводиться. А вот финансы – это да… Для вас избранник с серьёзным баблом – это всегда счастье и даже, загадочным образом, любовь, а чем от этого избранника разит – «хьюго боссом» или похмельной отрыжкой – не суть важно. А без денег, тачки и отдельной жилплощади мужик надоедает быстро. Я так думаю, все разводы можно смело поделить пополам: одна половина – безденежье, вторая – измены. И всё это под одним стыдливым камуфляжем – «не сошлись характерами».
– А ещё мы сильны провозглашать задним числом различные умности, – она бросила чинарик в урну, – так вот и живём: теория правильная, практика похабная.
– Обмен любезностями состоялся. Что дальше?
– Ты меня спрашиваешь? Интересный вопрос. Живём дальше, ума набираемся, – сказала она рассеянно, бросила взгляд на наручные часики и посмотрела по сторонам, а он почему-то ощутил странную неловкость. Словно прицепился с разговорами к незнакомой даме, ожидающей на улице своего законного кавалера.
– Теперь у папы с мамой спрашивай, что делать. В армию скоро забреют? Или косить собрался?
– Не знаю. Как получится. Желания особого нет.
Подкатила, чуть слышно урча мотором и посверкивая боками, синяя «ауди», встала чуть поодаль. Глухая тонировка и номера «три пятёрки». Тесть, теперь уже бывший, собственной персоной. И в прежние-то времена зятька своего замечавший на уровне лёгкого игнора, а нынче и подавно в упор не видит.
Она принялась спускаться по ступенькам.
– Ты, Шу… незабываемый мой, не бегай больше в мужья по такой спешке, мой тебе совет.
– Спасибо, возьму на вооружение, – усмехнулся он, – а себе что посоветуешь?
– То же самое. Посчитаем это забавным приключением. Или недоразумением.
Она медлила в каком-то раздумье.
– Так что, прощаемся? – прервал он затянувшуюся паузу, – фатер в тачке заждался.
– Не люблю слова «прощай». Слишком театрально.
– Ну тогда до свидания, – пожал он плечами.
– Пока.
Она сбежала вниз, запрыгнула на переднее сиденье, «ауди» басовито рыкнула и вскоре исчезла за поворотом.
Повернув за угол, он по привычке двинулся в южный микрорайон, где почти месяц как остывал их съёмный уголок в одной из немногих в посёлке многоэтажек. На пол-дороге остановился, сплюнул с досадой и развернулся в обратную сторону. Отныне путь был один – на родительскую квартиру.

 

2000, июль

Поздним утром, когда поднявшееся солнце вовсю золотило сквозь туман и дымку крыши и здания столицы, скорый поезд «Кама» сообщением Пермь – Москва с опозданием в несколько минут прибыл на перрон Ярославского вокзала. Открылись двери, и истомившийся в проходах и тамбурах народ хлынул наконец наружу, в специфический коктейль из утренней свежести и городского смога, к которым едва заметно примешивалась терпкая гарь тлеющих подмосковных торфяников.
Плацкартный вагон за номером одиннадцать опустел, и последней на перрон вышла, волоча за собой здоровенный бежевый чемодан на колёсиках, юная девушка, на вид почти подросток, небольшого роста, с дерзкой копной вьющихся рыжеватых волос, одетая в серые вельветовые брючки и лёгкую приталенную куртку. С интересом оглядевшись вокруг, она встретилась взглядом с проводницей и сделала ручкой.
– До свидания, Марьвасильевна. Спасибо за пирожки, не дали с голоду помереть.
Та кивнула в ответ.
– Счастливо, удачного тебе поступления.
Надо же какая милая девочка – культурная, начитанная, о чём ни заговори, любую тему поддержит, подумала проводница, и ведь не боится одна в Москву соваться. Хотя такие общительные умницы дорогу себе везде пробьют. Лишь бы не испоганилась да не скатилась на дурную дорожку. Эх, студентки-абитуриентки, наслышаны мы, какие университеты вы тут проходите, особенно те, кто посмазливее да без царя в голове.
При всём том ей почему-то никак не удавалось вспомнить имя вежливой девочки. А ведь как то называла себя – не то Алла, не то Лола. Нет, кажется, всё же Юля.
Скрипнула дверь тамбура, и в проёме возникла напарница Шурка.
– Маш, ты вчера постели выдавала, деньги где?
Та обернулась с недоумением.
– Как где? В служебном, в ящике, как всегда.
Шурка сунула сигарету в серые зубы и показала веером несколько мятых купюр.
– Вот эти, что ли? Ну, шестьсот-то здесь, а где ещё тыща?
– Да что ж ты такое говоришь? Всё там лежало, до копейки.
– Хочешь сказать – я взяла? – нахмурилась напарница, – а может, лучше будет вспомнить, с кем в служебке пол-ночи чаи гоняла?
Незадачливая Марья смотрела оторопело.
– Погоди-ка, погоди… Так то ж студентка, девчушка с чемоданом, что последней с вагона вышла. Да как же она смогла, ключ-то у меня всегда в кармане. Я ведь ни разу из купе не выходила! Если только сама дала…
Сказала и подивилась собственному предположению.
Вредная Шурка тонула в клубах дыма и глядела со скептическим сочувствием.
– Маш, ты не заболела? У тебя как с самочувствием?
Запулила окурок в щель под вагон и вздохнула сокрушённо.
– Как же тебя, курицу старую, угораздило? Какая ещё студентка! Обычная воровка-дальнобойщица, уж сколько таких навидались. Одно странно, что сдачу оставила. Небось, пирожки твои понравились. Короче, так: по вокзалу бегать бесполезно, её уж и след простыл. Если своих денег нет – лети по вагонам, девкам в ноги падай, но чтобы через пять минут постельные в целости были, пока Кныш не явился. Он нас за недостачу наизнанку вывернет, ты его знаешь.
Васильевна глянула вдоль перрона: где там – на параллельный путь прибыл очередной состав, и попавшая под подозрение девчонка – умница и образец добродетели – безвозвратно затерялась со своим чемоданом в гомонящей толпе новоприбывших пассажиров.
Она копалась в скудном кошельке, и мысли в её голове роились самые разные: не зря таки рискнула, подсадила под утро тайком от этой грымзы двух зайчиков до Владимира, срубила по мелочи. Шурка, конечно, баба склочная, и собачиться с ней – себе дороже, но в денежных пакостях замечена доселе не была, сколько уж рейсов вместе ходим… Как же так могло произойти, у меня перед носом? Ключ – вот он, всегда в левом кармане кителя… стоп, нет его там… ага, в правом. И что сие означает?
А вот что: ты, дура набитая, тысячную ей действительно сама отдала.
Она откинулась на спинку и закрыла глаза, напрягая память.
Сало, помидоры, пакетированный чай и горка пирожков… Увлекательные разговоры обо всём и ни о чём. Помнится, на вопрос, отчего поднялась в такую рань, молодая пташка заявила, что ей, дескать, как Наполеону, четырёх часов для сна хватает. И дальше – зыбкий мягкий провал, будто выключилась, задремала она на минутку. А когда открыла глаза – ночная гостья уже стояла в дверях с благодарностями за угощение и, кажется, даже успела слегка поддеть: – Не проспите, тётя Маша, у вас во Владимире люди выходят.
Дёрнул же чёрт за язык – брякнуть о леваках. И именно до Владимира!
Но главное чудо в другом: какую такую неотразимую просьбу смогла состряпать юная пройдоха, чтобы заставить её, заслуженного работника транспорта с тридцатилетним стажем Марию Васильевну Кочемасову без малейших колебаний полезть в неприступные, как золотой запас страны, казённые финансы?
Между тем девица с чемоданом цвета беж, которую мало тревожил поднятый за её спиной переполох, потолкалась в людском потоке меж двух вокзалов и отошла в сторонку, дабы наметить стратегию и определиться с тактикой. Тысячную купюру, чуть подумав, она спрятала в дальний карман (бумажке этой уготовим роль стартового капитала), затем пересчитала остальную мелочь и усмехнулась. Слабо́ покорить Москву с тридцатью девятью рублями в кармане?
Пока же, для начала, следовало избавиться на время от громоздкого чемодана, который за последние дни оборвал ей все руки. Покрутившись по сторонам, она высмотрела нужный указатель и направилась к подземным камерам хранения. Там, в душноватом полуподвальном помещении, обнаружилась лёгкая толчея, и ей пришлось немного переждать, делая вид, что внимательно изучает казённую информацию на стене. Наконец краем глаза она заметила, что одно из окошек освободилось.
Ни тени сомнений, сказала она себе и решительно двинулась вперёд, оценивая на ходу выражение лица кладовщика, рослого длиннорукого дядьки, непроницаемого, как бетонные стены его полуподвальных владений.
Спустя короткое время приёмщик с нарастающим удивлением внимал проникновенной ахинее, льющейся из уст какой-то юной нахалки, самоуверенно вцепившейся ему в руку. Она говорила тихо, стараясь не привлечь внимание соседнего окошка, а приёмщик, загрубевший душой на суровой должности, неуклюже пытался вставить что-нибудь вежливое и неуверенно тянул руку назад.
– Уважаемый Сергей… к сожалению, не вижу на вашем бейдже отчества…
– Александрыч. Как у Есенина, – отозвался не лишённый доли эрудиции багажный пролетарий, – чемоданчик сдаём или как?
– Обязательно сдаём. Но сначала не поможете разобраться в простом, но коварном вопросе? – как считаете, что в жизни лучше: унижаться и просить или стырить и молчать?
– Я думаю, второе, – буркнул кладовщик, уставившись на свою руку, застрявшую в ладошке у незнакомки.
– Вот и я того же мнения, – грустно сказала рыжая, наблюдая за ним, – но сегодня, представьте себе, я уже второй раз за утро вынуждена прибегать к худшей половине упомянутой дилеммы. Я святые книги не изучала и за точность не ручаюсь, но говорится там что-то вроде «возлюби чужого как ближнего своего, и тебе воздастся». Как, говорите, дочку вашу зовут?
– Светлана.
– Она студентка?
– Последний курс.
– Замечательно. Практически самостоятельный человек. А мне вот учиться и учиться ещё. Несчастная абитуриентка трое суток тряслась на поезде из Сибири, поиздержалась до рубля, сундук этот чудовищный таскать никаких сил уже не осталось. Вам ведь ничего не стоит подержать его у себя каких-то пару часов?
И она медленно отпустила его пятерню.
– Что ж вы сразу не сказали? – приёмщик немного оживился, – примем без проблем.
– Ой как здорово. Я знала, что вы добрый человек. Свободная ячейка прямо у вас за спиной, если не трудно.
Она с усилием приподняла чемодан, и кладовщик, перегнувшись, с готовностью его сцапал, единым махом перебросил назад и вручил девушке бирку за номером 5.
– Премного благодарна, дядечка, – стрельнула та глазками и мигом исчезла из помещения.
Кладовщик же сел на стул и долго смотрел в одну точку, пока очередной клиент не вывел его из состояния странной заторможенности. Тут у него ёкнуло сердце, и он судорожно полез по карманам, а потом проверил ящик кассы.
Отлегло. Померещится же такое среди бела дня – будто бы кто-то очень ловкий, практически невидимый, в считанные секунды выгреб у него перед носом всю утреннюю выручку.
А девица, освободившись от поклажи, вновь оказалась на привокзальной толкучке и принялась бродить меж павильонов в поисках подходящего объекта. Спустя недолгое время она сделала вывод, что ничего путного здесь не выгорит: торговые точки мелкие, проезжий люд слонялся бестолково по павильонам и не давал спокойно подобраться ни к одному прилавку. В залах ожидания ситуация отличалась немногим, за исключением того, что там присутствовала ещё и милиция. Ничего не оставалось, кроме как расширять радиус поиска, и она выбралась на знаменитую площадь трёх вокзалов.
В Москве она оказалась впервые в жизни, совсем её не знала и действовала чисто по наитию. Запомнив месторасположение входа в метро, она направилась в сторону нависающего над проезжей частью путепровода, прошла под ним и вскоре оказалась на улице Каланчевской. Она двинулась по ней прогулочным шагом, но и тут невезение продолжилось – по пути попадалась лишь однообразная мелочёвка типа цветочных или табачных ларьков.
Она почувствовала закипающее раздражение: запах денег витал повсюду, он лился с рекламных щитов, проникал из окошек торговых точек и материализовывался в образе роскошных авто, проплывающих мимо с барским высокомерием. Она одёрнула себя: здесь оно, её везение, надо лишь не ошибиться с выбором и успеть ухватиться за куцый хвост мимолётной удачи. Дальше будет легче и проще.
Девушка перешла на противоположную сторону и пошла, по-прежнему не торопясь, в обратном направлении. Вскоре что-то заставило её остановиться и вглядеться в затемнённое стекло одной из витрин. Магазин «Изделия из кожи» – уютный, компактный и набитый под потолок ходовым товаром: ремни, барсетки, портмоне, дамские сумки и дорожные чемоданы… И, о чудо – ни единого покупателя! Такие моменты случаются, может быть, раз в жизни. Он ждал её, этот кожаный магазин, он предвидел вторжение коварного неприятеля и приготовился к покорной капитуляции.
Она скользнула в полутёмное помещение, закутанное в приятные запахи кожи и парфюма, и стремительно направилась к прилавку, за которым скучала за глянцевым журналом молоденькая продавщица. Действовать предстояло максимально быстро, пока в магазин не нагрянул с улицы сторонний покупатель. Немного смущал тот факт, что в подсобке, за спиной у девчонки, шебуршился кто-то ещё, возможно – второй продавец, но на колебания времени уже не оставалось.
Хорошая мода пошла у обслуживающего персонала – цеплять на себя цацки с собственным именем: эта клиентесса также оснащена серебристым бейджиком, дебют общения несколько облегчается.
– Здравствуйте, Евгения. Надеюсь, вы меня запомнили? Я тут у вас замечательную сумочку вчера присмотрела. Если ещё не забрали, я её, пожалуй, возьму, – затараторила она с ходу, шаря взглядом по стене, увешанной кожаной галантереей, – м-м, где же, где… да вот же она! Достаньте, если не трудно, вон тот луивиттончик, вторая слева…
Продавщица, чуть смешавшись под напором юной покупательницы, которую вообще-то видела впервые в жизни, послушно выложила на прилавок стильную чёрную сумочку на длинном ремне, с золочёной гравированной бляшкой и ценником на десять тысяч рублей.
– Восхитительная вещь. Беру, – заявила рыжекудрая, подала тысячную купюру и словно бы невзначай задержала руку продавщицы в своей, – модель просто чудо. Жаль, что китайская.
– С вас десять тысяч, – неуверенно напомнила Евгения и, сама не зная почему, застыдилась своих слов. Китайская поделка, пусть и увенчанная знаменитым брендом, по идее никак не может стоить таких деньжищ.
– Как десять тысяч? – изумилась экспансивная нахалка, словно подтверждая её смутные сомнения, а потом, понизив голос, сопроводила укоризненным назиданием, – китайские «луи виттоны», милая Евгения, валяются на любой барахолке и всегда по штуке за экземпляр. Разве вы этого не знали? Так что с вас – девять тысяч сдачи.
Где-то на дальних задворках сознания растерявшейся Евгении ютилось понимание того, что происходит нечто невообразимо неправильное, но тем не менее, с усилием освободив таки руку, она открыла кассу и молча отлистала девять тысячных купюр.
– Вот спасибочки, моя благодарность не имеет границ. Отныне я ваш постоянный клиент, – горячо заверила посетительница и ветром вылетела из магазина.
Она смутно помнила, как оказалась на привокзальной площади, и недалеко от входа в метро вдруг ощутила озноб и мерзкую слабость. На лбу выступила испарина, в руках и ногах появилась мелкая дрожь, и она бессильно привалилась к прохладному граниту. Осознавая, какую бледную беспомощную статую она сейчас собой представляет, девушка зажмурилась, сделала глубокий вдох и похлопала себя по щекам.
Перестаралась, дорогуша, сказала она себе, на сегодня достаточно. Не хватало ещё чувств лишиться посреди столицы. Сказывается отсутствие постоянной практики, ну и нервное перенапряжение, конечно. Как и следовало подозревать, перебор с такими шутками влечёт за собой неприятный побочный результат.
Она оторвала от сумочки ценник и перекинула её через плечо. По крайней мере, одной приличной вещью в дополнение к своей поношенной одежонке она обзавелась. Дальнейшее – дело времени, техники и удачи. На данный момент осталась сущая ерунда – разжиться газеткой с объявлениями о сдаче жилья.

 

2007, июнь

Транспортный МИ-38 низко завис над таёжной поляной, почти присел на неё, прибив растительность к земле. Из распахнувшейся дверки-трапа полетели вниз рюкзаки, а вслед за ними один за другим на траву спрыгнули четверо в мешковатых куртках-энцефалитках – двое мужчин и две женщины.
Сложив ладони рупором, один из них прокричал, обращаясь к кому-то из экипажа:
– Гриша! Не забудь – через трое суток на этом же месте. Ориентир – двойная лысая сопка в километре к северу.
Винтокрылая стрекоза со свистом и гулом пошла вверх и в сторону и через недолгое время скрылась за означенной высотой.
Поглядывая вниз на зелёное полотно тайги с проплешинами и каменными россыпями, командир экипажа Гриша Бельжанинов размышлял в недоумении. Этот ихний Лёха – тип со странностями. На фанатика смахивает. И, кажись, врёт как сивый мерин. На рыбалку они собрались… Вместо того чтобы отдыхать себе в Перми и спокойно кушать водку в ожидании основного состава экспедиции. На Каме рыбалки – хоть завались, а тут и речек-то почти нет, да и район, по слухам, в последнее время считается заповедным. Ну да ладно, у каждого свои причуды. Заплатил вроде неплохо, как говорится – не мало, но в пределах разумного. Главное, забрать их вовремя следующим рейсом. Случись какая накладка – левая коммерция, пусть и в попутном направлении, выйдёт экипажу боком. Газовых боссов, арендовавших почти новую вертушку, при всей их финансовой обеспеченности вряд ли устроит затягивание в сроках переброски обеих партий – вахтовиков и геологов.
Разобрав поклажу, люди огляделись по сторонам.
– Лёха, ты твёрдо уверен, что это то самое место? – спросил один из мужчин, крепыш с аккуратно стриженой бородой.
– Другой такой двуглавой сопки за сто вёрст в округе не сыщешь, – убеждённо сказал второй.
– Отлично, и куда путь держим? – спросила одна из женщин.
– Курс – строго норд-ост. Пересекаем поляну, углубляемся в лес, далее буду вести по памяти, – сказал Алексей.
– А палатку где разобьём?
– Километра через два, за лесом должна быть заброшенная деревня. Скорее всего, остановимся там или где-то рядом. Я тут лет двадцать уже не появлялся, но не думаю, что ориентиры поменялись.
Вскинув рюкзаки, компания двинулась мерным шагом в указанном направлении. Вскоре Алексей, шагавший во главе, остановился и пристально вгляделся вдаль, приложив руку козырьком. Затем достал бинокль. Поднявшееся солнце слепило, но уже и невооружённым глазом стало возможным заметить чужеродный элемент в пейзаже.
Негласный вожак группы повёл биноклем вправо-влево.
– Интересно девки пляшут. Кто скажет, за каким чёртом понадобилось огораживать лес в этой глухомани?
– Лёш, а ты помнишь – пилоты обмолвились о каком-то заповеднике в этих краях? Может, это он и есть? – спросила Лиза, супруга Алексея, смешливая, крепко сбитая брюнетка.
– Ну и ладно, заповедник так заповедник, мы же не сохатых сюда стрелять приехали. Плохо то, что ограде этой конца и края не видать. Что ж, остаётся надеяться на то, что в любом отечественном заборе всегда найдётся неучтённая дырка. Вперёд.
Они пересекли обширную поляну, приблизились к сетчатому препятствию на расстояние нескольких шагов и остановились, поглядывая по сторонам в некотором замешательстве.
Сама преграда не казалась столь уж непреодолимой: редкая металлическая сетка полтора-два метра высотой, натянутая меж стандартных бетонных столбиков. Сетка потемнела от времени, кое-где чуть прогибалась под тяжестью нависающих хвойных лап, и складывалось впечатление, что ограждение это поставлено не вчера и даже не год назад.
– Чудится мне, не заповедник это, друг Лёха. Как-то всё слишком серьёзно, – подала голос вторая женщина по имени Мария.
– А если допустить, что это охраняемая зона с ракетными шахтами, например? – добавил её муж Аркадий, то ли в шутку, то ли всерьёз, – мы тут на неприятности не напоремся? Карту достаём?
– Не было тут никогда никаких шахт, – Алексей поднял бинокль и посмотрел налево, – не, и карты не надо, я и так помню: вон там, в паре километров, будет порядочный обрыв и русло Котьвы. Надо думать, речку-то они не перегородили? Если удастся спуститься – пойдём по берегу. Просто придётся сделать небольшой крюк. Идём, не будем терять время.
Мария и Аркадий обменялись многозначительными взглядами, и она сделала недоверчивую гримаску и покачала головой.
– Хорошо, речка так речка, но если в ограде и встретится дырка, мы в неё не полезем, договорились? Не внушают мне доверия такие рукотворные препоны посреди тайги, – сказала она Алексею.
– Мне тоже не внушают, – буркнул тот и двинулся вдоль ограждения.
На всём пути до реки им так и не попалось ни одной прорехи в заборе. Перед самым обрывом из густой травы с шумом взметнулась стая жирных, тяжёлых на подъём куропаток, женщины испуганно пискнули, и Алексей понял, что их малочисленную команду не покидает некоторая нервозность.
– Бывалые геологические волки птичек испугались?
Ограждение и впрямь прервалось, и вниз с высокой глинистой кручи свисал лишь скрученный обрывок сеточного полотна. Внизу вдоль всего берега громоздились округлые серые валуны самого разного калибра.
– Вот и вся проблема. Вниз, правда, лезть не стоит, слишком круто и скользко. Цепляемся за сетку и переваливаемся по краю обрыва на ту сторону. Аркадий, береги видеокамеру, – сказал Алексей и первым подал пример. Лиза перекинула ему рюкзак и перелезла следом.
Вторая пара ненадолго задержалась.
– Аркаша, мне всё более перестаёт нравиться эта затея – перед самой экспедицией лететь неведомо куда, карабкаться через какие-то заборы, и всё лишь затем, чтобы поглядеть и запечатлеть на память некое загадочное сияние. Твой Лёха давно уже помешался на своих сверхъестественных тараканах, но мы-то должны смотреть на вещи реально. Приключения потребны молодым, а у нас уже не тот возраст.
– Не соглашусь, Машуня, адреналину все возрасты покорны, – ответил Аркадий, – нам ли, старым бродягам, грузить себя надуманными страхами, да и какой теперь прок сомневаться да колебаться? Назад пятками не отыграешь, вертушка будет через три дня, так что мы обречены провести это время на свежем воздухе, возможно, даже с пользой. Цепляйся, я подстрахую.
– Свежего воздуха у нас и так скоро будет в избытке, – пробурчала Мария и взялась за сетку.
После преодоления преграды Алексей увёл группу от обрыва, они прошли сквозь редкий ельник, вновь выбрались на открытое пространство и невольно остановились, очарованные. Скучноватый, привычный глазу пейзаж сменился вдруг простором планетарного масштаба. Пологие волны голубоватой тайги ниспадали вдаль гигантским ковром и терялись в призрачной дымке алого горизонта.
– Аркаша, доставай камеру. Вид – сумасшедший, – воскликнула Лиза с благоговением. Взглянула на мужа и заметила на его лице некую озабоченность.
– Странно. На этом месте стояла деревня в полсотни дворов. Каких-то двадцать лет прошло, а как корова языком слизала. Даже бугорков не осталось. Удивительная всё-таки способность у природы съедать в короткие сроки любые приметы цивилизации, – пробормотал тот, щурясь и приглядываясь к чему-то вдали. Потом схватил вдруг бинокль и некоторое время вглядывался в одну точку.
– Так, возвращаемся и идём вдоль реки. Найдём подходящую ложбину и там разобьём палатку.
– Ты же хотел у леса.
– Да какая разница? На открытом пространстве даже лучше.
– А куда спешим? – поинтересовался Аркадий, – я нацелился было шикарный панорамный снимок сварганить.
– Успеется, потом сделаешь. Вообще-то нас больше интересует ночная съёмка.
– Лёш, а мы точно не заплутались? – спросила Лиза озабоченно.
– Нет, не заплутались. Вот же она, дорога, – он топнул ногой, – просто травой давно заросла. Все красоты на месте, только безлюдье какое-то… подавляющее. Парк Юрского периода. Такое впечатление, что за двадцать лет здесь никто не появлялся.
– Ну а что тут человеку делать? Одной красотой сыт не будешь. Сейчас безлюдья и в центральной России хватает. Народ сбивается туда, где быт слаще и хлопот меньше, – откликнулся Аркадий.
– Давайте всё же далеко от леса не отходить. Как костёр разводить? Там, в поле, мы вряд ли дрова найдём, – сказала хозяйственная Лиза.
– Про мобильную связь, само собой, можно забыть, – заметила Мария, глядя на телефон, – «нет сети».
– Ну и что?
– Там, где садился вертолёт, она была.
– Маша, не нагнетай. Ничего удивительного, мы находимся в богом забытом месте, – сказал Алексей, – кстати, впереди по ходу овражек. Возможно, дальше него не пойдём.
Вскоре путь им преградил узкий каньон, глубиной и крутизной склонов не уступавший котьвинскому. Причудливо змеясь, он уходил в восточном направлении, и крохотная речка, почти ручей, стекала с тихим шелестом по каменистому ложу каскадом небольших водопадов и соединялась с Котьвой пенящимся радужным потоком.
– Хороший овражек. Целая расщелина, – сказал Аркадий.
– Это да. А когда-то при желании можно было перепрыгнуть, – пробормотал Алексей, – ну что ж, тут и остановимся.
За разговорами они просидели у костра до полуночи, потом Мария, которую одолевала зевота, махнула рукой.
– Ладно, мальчики-девочки, полезла я в мешок, зябко становится. Караульте своих ночных привидений, если что – разбудите.
Лиза, недолго думая, последовала за ней. Аркадий, которого тоже клонило в сон, решил из солидарности составить какое-то время компанию приятелю. Вытащил батареечный приёмник и не в первый уж раз принялся крутить настройку в тщетных попытках поймать хоть какую-нибудь станцию. Алексей задумчиво ворошил веткой скудный костерок. Тишину нарушало лишь слабое потрескивание угольков да ровное шипение японского радиоаппарата.
– Лёх, ты сколько летунам отстегнул? Называй половину, прилетим в Вуктыл – разочтёмся, а то неудобно как-то.
– Да брось, – ответил тот, – это наша с Лизкой идея, да и она не захотела вдвоём отправляться, скучно ей и жутковато, видишь ли.
Аркадий посмотрел в лиловое небо.
– Надо же, ни звездинки. А днём солнце палило. Как бы дождь не накрыл для полного счастья.
– Дождя точно не будет, – уверенно сказал Алексей.
– Думаешь?
– Ты же знаешь – я перемену давления чувствую лучше любого барометра.
– Ах да, я успел забыть о твоих замечательных талантах. И всё же скепсис, друг Лёха, не покидает меня. Сомнения гложут по поводу цели наших гуляний. В пустынных местах по ночам частенько что-нибудь светится да летает. В те времена, когда ты тут путешествовал, только ленивый не был помешан на необъяснимых фактах и явлениях, и если в каждом пролетевшем метеозонде подозревать паранормальную подоплёку…
Приёмник вдруг издал неприятный скрежет, а затем посыпался треск разной степени интенсивности, словно неподалёку разразилась внезапно тропическая гроза. Аркадий спешно убавил громкость и усмехнулся.
– А говоришь, дождя не будет.
Алексей схватил бинокль.
– Шалишь, брат. Какой там дождь! Включай камеру на видеорежим.
Аркадий всматривался в густую тьму, но глаза угадывали лишь слабые сполохи где-то в бездонной дали.
– Чего снимать-то?
– Просто держи камеру включенной, – бросил Алексей нетерпеливо, – такое впечатление, они приближаются. Неужто повезло, в первую же ночь?
Аркадий встал и шагнул прочь от костра, чтобы отблески пламени не попадали в объектив, и тут вся южная и восточная сторона – и скалистый разлом с неведомой речкой, и бескрайнее холмистое поле, и опушка сумрачного леса – осветились на мгновение гигантской гирляндой голубоватых и оранжевых огоньков.
– Оба на! – воскликнул Алексей восторженно, – вот тебе, Аркашка, гроза и вот тебе метеозонды. Девки, подъём! Я обещал вам чудеса? Извольте любоваться!
Заспанные женщины выбрались из палатки.
– Чего расшумелся, предводитель?
– Аркаша, ты снимаешь?
– Снимаю, снимаю, – буркнул Аркадий, которому стало не по себе от секундного фейерверка.
Несколько минут все молчали, вглядываясь в ночную тьму, но больше ничего не происходило. Мария пошевелилась и вздохнула разочарованно.
– Не знаю, что вам тут привиделось, а я опять на боковую. Ты, Лёша, не пугай так больше.
Едва она произнесла эти слова, как огоньки, будто по команде, появились вновь, но теперь их стало гораздо меньше, они сгруппировались в подобие облака и заметно приблизились. Женщины ахнули, а Аркадий от неожиданности присел, но съёмку не прекратил.
– Они что, реагируют на голос? – недоумённо прошептал он, а огни тут же прянули синхронно в их сторону и замерли, окольцевав нимбом одинокий холм метрах в пятидесяти.
Аркадий попробовал приблизить изображение, и сразу обнаружились любопытные подробности: во-первых, огоньки при более детальном рассмотрении словно бы утратили свою яркость, они неподвижно парили над холмом круглыми голубыми каплями, как крохотные шаровые молнии, и едва заметно переливались; во-вторых, сам холм, поросший высокой травой, никак ими не освещался, не отбрасывал теней и практически сливался с темнотой, так что невольно возникал неприятный эффект обмана зрения.
Немое оцепенение могло продолжаться сколь угодно долго, но в костре вдруг треснул уголёк, все вздрогнули, а Лиза чертыхнулась. Беззвучно и молниеносно стая переливающихся голубых шаров оказалась в непосредственной близости от людей, зависнув над землёй неправильным ромбом, а один из них оторвался от общей стаи, приблизился и повис совсем близко от лица остолбеневшей Лизы, и далее ни Алексей, ни Аркадий, ни Мария, ни тем более сама Лиза уже не могли отделаться от ощущения, что этот мертвенный сгусток света внимательно изучает её с прямолинейным интересом.
Сиди и не шевелись, это молния, обычная шаровая молния, – мысленно приказывал ей Алексей, страшась издать хоть звук, – потерпи: ветер дунет, птичка пролетит – и она уйдёт, исчезнет…
Но переполнявший её ужас настойчиво требовал выхода: Лиза взвизгнула, отмахнулась руками, вскочила и бросилась бежать прочь, в темноту, не разбирая дороги. Шар взмыл вверх, а затем неспешно последовал за ней.
– Лиза, стой, куда ты?! – крикнул Аркадий, – осторожнее, там обрыв!
Оставшиеся шары дружно поднялись вверх и нависли над головами людей ровным полукруглым сводом. Мария не выдержала и бросилась вслед за Лизой. Из всех четверых один Аркадий пытался не потерять присутствия духа. Сунув камеру в рюкзак, он ткнул застывшего приятеля в плечо и рявкнул:
– Очнись, уфолог! По-моему, шоу закончилось. Бежим назад, к ограждению.
Но Алексей продолжал сидеть в тупом оцепенении, и Аркадий не стал его ждать и кинулся вдогонку за женщинами. Голубая гирлянда сорвалась вслед за убегающими, и остался один-единственный шарик, который спокойно висел перед замершим человеком и не спешил никуда исчезать. Чуть искрясь, он переливался сгустком неведомой энергии, туманил сознание и, чудилось, медленно, по сантиметру, приближался.
А потом произошло и вовсе непонятное – над ухом Алексея проскрипел вдруг ехидный старушечий голос:
– Чего расселся? Беги, догоняй…
И тогда он встрепенулся и зачерпнул, не чувствуя боли, пригоршню тлеющих углей, метнул прямо в ненавистный шар и побежал, спотыкаясь, в темноту.
Очень скоро ноги провалились в пустоту, и последним пронзительным отблеском разума явилось осознание того, что он летит в пропасть…

Он лежал меж массивными округлыми валунами, придавленный к земле густым непроницаемым туманом, и где-то невдалеке мелодично журчала вода. Исчезла ночь, и не было боли, не было вообще никаких чувств. В серой пелене тумана возникла смутно различимая фигура. Лавируя меж камней, она приблизилась и оказалась высокой худой старухой. Обычной такой бабкой, одетой в строгое чёрное платье, похожее на рясу, с длинной тростью-посохом, с лицом аскетичным и суровым, как у иконописного святого. Она бесцеремонно упёрла трость в лежащего и проворчала:
– Живой, гляньте-ка. Ты что же это огнём швыряешься, бессовестный?
Посмотрела вверх и задумалась.
– Высоко, здесь тебе не закарабкаться. Кружным путём придётся. Подымайся давай, хватит валяться, сопроводить тебя надобно, а дальше сам будешь добираться.
Она цепко глянула на Алексея, и какая-то сила сразу подняла его с земли.
– Давно тут ко мне никто не попадал, это в прежние времена частенько бывало. А сегодня, на тебе – сразу трое. Одному тебе повезло. А может – не повезло. Это уж как посмотреть, – бормотала старуха, постукивая посохом, и он послушно плёлся за ней, шаркая сапогами по береговой гальке, и звуки тонули в окружающем тумане.
– Не забредали бы, куда не следует, не пришлось бы с обрыва сигать.
Они выбрались к кромке воды, и тут покорное отупение сменилось у него первыми здравыми эмоциями. Где они? Это не может быть Котьвой: противоположный берег, несмотря на серую изморось, хорошо просматривался, и громоздились там буйной зеленью настоящие тропические джунгли, и нависала над водой листва неведомых растений, и в их ветвях угадывалось мельтешение крохотных птах.
Алексей открыл было рот, но старуха промолвила строго:
– Помалкивай и ничего не спрашивай. И вообще – не глазел бы ты по сторонам. Когда время придёт, тогда сам поймёшь, а сейчас тебе это ни к чему.
Туман заметно рассеялся, и через недолгое время они вышли к группе каких-то людей, облачённых в единообразные балахоны наподобие бабкиного. Люди замерли у воды и завороженно смотрели в одном направлении. Алексей попытался заглянуть в их серые лица, и сердце его заколотилось учащённо: среди прочих, абсолютно ему незнакомых, находилась его Лиза, и друг Аркаша с Марией тоже были здесь.
– Лизавета… – окликнул он несмело, но ни она, ни кто-либо из этих молчаливых безучастных созданий даже не покосился в его сторону. Все как один продолжали смотреть на противоположный берег в терпеливом и покорном ожидании.
– Молчи, сказала! – прикрикнула старуха, – забудь, нет их больше. И тебя здесь нет.
Тоскливая серая хмарь, окутавшая противоположный берег, начала рассеиваться, и вскоре стала видна большая лодка с одиноким гребцом, с тихим плеском направляющаяся в их сторону. А далее глазам предстала картина неописуемой красоты: вдали за рекой высилась горная гряда, освещённая восходящим солнцем, она спускалась уступами в зелёную равнину, и эта равнина встречалась другим своим краем с ласковыми волнами бирюзового моря.
– Не любил ты её. Любил бы – не потащил неведомо куда искать незнамо что, – сказала старуха сурово, – встретишь другую – может, относиться теперь иначе станешь. Возвращайся домой, расти дочерей и больше не балуй. Чего застыл, сюда гляди!
Он с трудом оторвался от завораживающего зрелища и повернулся. С противоположной стороны, оказывается, тоже нависала горная стена, скорее – скала из голого камня, без какой-либо растительности, и в центре её зиял полукруглый провал, и откуда-то из его глубин струился ровный молочный свет.
– Видишь путь? Ступай.
– Я не хочу никуда уходить, – вырвалось вдруг у него.
– Твои хотения здесь в расчёт не принимаются и тебе неподвластны, да и мне тоже. Иди и не оборачивайся, покуда к своим не выйдешь. Больше ничем помочь не могу.
Старуха вскинула свой посох, будто рапиру, и властно указала на проём в скале.
– Ступай, кому говорят!
И вновь незримая сила подтолкнула его, и Алексей поплёлся, шаркая налитыми тяжестью сапогами, а у входа в сияющую пещеру сделал-таки попытку обернуться, но не увидел больше ничего и никого – ни жены, ни друзей своих, превратившихся в безмолвные тени, ни властной старухи с клюкой. Позади клубилась щупальцами тьма, а впереди манило призрачное сияние, и, страшась этой тьмы, он невольно ускорил шаг, а затем бросился бежать со всех ног к свету.

На каменистой вершине одинокой двуглавой сопки, опоясанной понизу хвойным редколесьем, царила пронзительная тишина. В восточной стороне ворчало далёкое лиловое ненастье, оно поднималось из-за горизонта и подпирало собой расплавленный солнечный шар. Здешнее население это место издавна именовало по-простому – Плешивая Сопка, и люди тут в последние годы почти не появлялись, разве что забредали изредка пришлые охотники.
Над вершиной в густой синеве появился беркут, птица в здешних краях редкая. Совершил пару изящных кругов, спланировал прямо на склон и устроил небольшой камнепад. Покрутив бурой головой и не обнаружив ничего, имеющего интерес в плане добычи, пернатый разбойник взмахнул крыльями, взлетел и, планируя по ветру, спустился ниже и исчез меж кронами деревьев.
Немного погодя на опушке леса появилась крупная рысь. Сыто облизываясь после трапезы, хищник прислушался к окружающей тишине и принялся подниматься наверх, к вершине, явно намереваясь подремать и погреться в мягких лучах утреннего солнца. Разыскав удобную плоскую площадку, рысь покаталась по ней на спине и замерла, смежив глаза и блаженно вытянув лапы. Но долго нежиться кошке не пришлось. Что-то внезапно насторожило её, чуткие кустистые уши встали торчком, и рысь вскочила. Она в недоумении поводила круглой головой, чувствуя некую опасность, но не видя её. Затем животный инстинкт взял верх, и решив, что от непонятного лучше держаться подальше, хищник оставил лёжку и, опережая катящиеся камешки, спешно скрылся в лесу.
У двоих существ, оказавшихся в этот момент на вершине сопки, не было имён как таковых. В человеческом понимании у них не имелось даже пола. Хотя у каждого из таких созданий имелось что-то вроде клички. Эти, например, взяли себе прозвища – Сирота и Одиночка. Денно и нощно исполняя отведённую им в этом мире роль, они редко виделись между собой, но настал момент, когда прошедшие и грядущие события, способные нарушить спокойную канву бытия, заставили их устроить сегодняшнее рандеву на лысой двуглавой вершине посреди безлюдной тайги.
– Зверька спугнули. Демаскировка, грубо действуем, – произнёс Одиночка, лаконичный в общении, но слегка безрассудный и склонный порой к поступкам, выходящим за общепринятые рамки.
Сирота промолчал, занятый скрупулёзным осмотром окрестностей.
– Могу предположить, что аномалия где-то в том направлении, – наконец сказал он, указывая в сторону извилистой речки, прячущейся в глубоком каньоне.
– Угадал.
– Когда это произошло?
– В прошлом цикле. Хотя активизации случались и прежде.
– А почему сообщаешь только сейчас? И вообще – почему нас должна волновать именно эта точка? На свете их не одна, и мы бессильны изменить что-либо в процессе.
Одиночка приподнял яйцевидный валун, лениво с ним поиграл и бросил обратно на землю. Случайному человеку, оказавшемуся бы в этот момент на склоне, представилась бы пугающая картина: пудовая каменюка сама собой вспорхнула в воздух, полетала немного и шлёпнулась назад.
– Видишь ли, Сирота, складывающаяся ситуация касается в одинаковой степени нас обоих. Человек из твоего круга прямо связан с пропавшей троицей, точнее – с двумя из них.
– Родственники?
– Точно так. Кстати – к тебе вопрос: почему не уследил?
– Я же сказал – эти процессы не в нашей власти.
– Кто бы спорил. В мире равновесно всё, и всё равносохраняемо. И зверюшка, которую мы спугнули, и люди, и мы, и ангелы, и стоящие над ангелами, которых нам даже знать не положено. По большому счёту, и наши подопечные, и чужие – все как один – рано или поздно прибудут к своему последнему вечному берегу.
– Прописные истины, о них всем известно. Не тяни время, говори, что задумал.
Одиночка усмехнулся.
– Не в нашей власти, говоришь? Видимо, нам предстоит опровергнуть это утверждение. Аномалии – они разные бывают, и не только на земле, а и в головах. Их встреча закончится плохо для обоих.
– И что? Эта встреча произойдёт в любом случае. Говори яснее.
– Сирота, ты ведь не хочешь потерять ещё одного? И я не хочу. Моя подопечная сама, знаешь ли, в некотором роде аномалия. И родом, между прочим, именно из этих мест. Волею судьбы мы обречены объединить усилия и отвести угрозу. Да, они встретятся, но – по-другому.
– Ах вот оно что. Вмешательство в канву бытия. Вообще-то это больше похоже на игру, опасную и безответственную. Одиночка, на этот раз ты предлагаешь выйти за грань допустимого. Ты представляешь, что их ждёт в случае нашей неудачи?
– Я знаю одно: бытие бытиём, но прояви мы в нужный момент равнодушие – и судьба их сложится незавидно. А если не получится… Что ж, у старухи неудач не бывает, и она благополучно проводит их к последнему берегу.
Одиночка встрепенулся и прислушался к чему-то.
– Поспешим, друг. Медлить далее нельзя. Могучая гроза уже надвигается на большой город, и я не думаю, что наших героев ожидают благостные сны.