В начале восемнадцатого века пустопорожней, ничейной землицы в Синбирском крае почти не осталось. Вся она была поделена между казной, царской семьёй и дворянами, коим земля жаловалась за службу сначала на время, но уже начиная с царя Фёдора Алексеевича, навсегда и безвременно, вместе с крестьянами. Земельные пожалования получали, как правило, активные участники освоения Поволжья, подавления разинского бунта и ветераны русско-польских войн, которые велись за освобождение Украины и коренных русских земель, утраченных в Смутное время. Получали земли в Синбирском Поволжье и фавориты российских императриц.
Дворянский род Дмитриевых ведёт своё происхождение от князей Смоленских, прямых потомков Владимира Мономаха. Его правнук Александр Нетша во время Батыева нашествия бежал «в немцы» и вернулся на Русь ко двору московского князя Ивана Калиты. Поэт Иван Иванович Дмитриев был прямым потомком Нетши в двенадцатом поколении и правнуком Константина Арефьевича Дмитриева, стрелецкого головы Тагая и участника возведения укреплённого пограничного вала вокруг Синбирска в 1653-1654 годах. Прадед Семён Константинович возглавлял Синбирское воеводство в 1708-1709годах, затем в 1715-1716 годах был комендантом Сызрани. Он неоднократно награждался поместьями в Синбирской губернии (Дмитрово-Троицкое, Богородское и др.). Его сын Яков Семёнович был воеводой в Сызрани в 1727году, получил поместье близ Синбирска. Дед поэта Гаврил Яковлевич в 1739 году получил патент на чин секунд-майора и своего сына Ивана записал ещё младенцем в Семёновский полк, иного жизненного пути у дворян тогда практически не было, все они были обязаны служить.
Иван Гаврилович Дмитриев начал служить в 1753 году при императрице Елизавете Петровне в гвардии, будучи четырнадцати лет отроду. Достаток позволял снимать отдельную квартиру, но в остальном ему пришлось вполне испытать тяготы солдатчины: армейскую строевую муштру, караульную службу, длительные полевые выходы. Видимо, пребывание его в гвардии было недолгим, он вышел в отставку, вернулся в родовое гнездо, и первым большим делом его жизни стало строительство дома.
Это были длинные одноэтажные хоромы, без фундамента, построенные из толстых брёвен, не отличавшиеся изяществом, но прочные и тёплые. По мере умножения семейства к дому делались пристройки, вокруг размещались в отдельных строениях службы, обеспечивающие ежедневную жизнь барской усадьбы. Строительство дома было завершено в 1760 году, когда на свет появился второй сын Иван Дмитриев, впоследствии поэт, министр, сенатор, кавалер высших орденов Российской империи. Первенцем был Александр, умерший довольно молодым, но уже полковником, командиром пехотного полка. Младшие братья Сергей и Фёдор ни способностями, ни рвением к службе не выделялись: один был просто ленив, другой — Фёдор — по горячности женился на особе сомнительного поведения, и это определило его судьбу.
Село Богородицкое находилось в двадцати четырёх верстах от Сызрани, уездного города, на плодородной чернозёмной земле, которую начали распахивать совсем недавно, поэтому она давала неплохие урожаи, что позволяло крестьянам существовать относительно безбедно. Крепостные были в полной власти помещика и, кроме своей запашки, обрабатывали поля своего господина, под его бдительным надзором. Иван Гаврилович Дмитриев был в своих владениях полным самодержцем для тысячи семисот душ (мужского пола, на которых налагался государственный подушный оклад) своих подданных.
За полевым хозяйством он строго следил, с раннего утра ездил в поле или на гумно, где обмолачивали снопы, знал крестьянскую работу досконально. Приказчики, мужики и бабы боялись его как огня: за плохо выполненную работу следовала немедленная расправа — порка. И в этом Иван Гаврилович не был исключением, власть над крепостными у помещика была практически безраздельной, запрещалось только лишать крестьянина жизни, а наказывать его можно было как угодно жестоко.
На новой неистощенной земле урожаи у помещика были очень хорошими. На господских гумнах хлеба бывало столько много, что копны стояли улицами, их не успевали перемолачивать, да и большой выгоды от этого не было: в Сызрани цены на зерно были очень низкими. У Дмитриева имелись большие запасы обмолоченного хлеба, и в неурожайные годы он безвозмездно отдавался крестьянам. Помещик как владелец крестьян был обязан при стихийных бедствиях помогать своим крепостным. Погорельцам бесплатно отпускали лес на строительство, голодающим — хлеб, поэтому на Руси до отмены крепостного права неурожайные годы были, но большого повального голода не наблюдалось, например, такого, который случился в начале девяностых годов XIX века.
Но вряд ли стоит представлять отношения между барами и крепостными идиллическими. Уже в XVIII веке крепостная зависимость была вопиюще несправедливым явлением русской жизни. При Алексее Михайловиче поместья выдавались во временное пользование за службу государству. Помещик кормился, приобретал вооружение, содержал ратных людей, лошадей, большую часть жизни проводил в военных походах в государственных интересах, и его поборы с крестьян были необходимы и оправданы. При Петре I, когда было заведено постоянное войско и деньги на его содержание государство брало напрямую с крестьян через подушную подать, накладывало на него другие государственные повинности, то крепостное состояние было явно несправедливым. Но принимая эту, в общем-то, верную точку зрения, следует иметь в виду и другое, пожалуй, даже более важное, чем чисто экономические отношения между помещиками и крепостными крестьянами.
Два с половиной века назад сельская община была очень замкнутым сообществом и жила, руководствуясь обычаями и законами народного правосознания. Главным критерием оценки окружающего мира было понятие «свой-чужой». «Своими» признавались односельчане, само село, пашни, луга, лес, река, Бог, царь, свой барин, все православные люди, «чужими» — иноверцы, всякого рода государственные чиновники, гулящие люди и разбойники, которых в то время было великое множество. Помещик, если он жил в деревне, считался главой общины, он был хозяином, судьёй и милостивцем. Власть помещика имела черты власти родительской, недаром он именовал крестьян «детьми», а они его величали «отцом родным», хотя на самом деле были его рабами и даже предметом торговли. Это были сложные и противоречивые взаимоотношения, которые, тем не менее, просуществовали достаточно долго. И «золотой век Екатерины» был периодом расцвета крепостного строя, если только можно применить к нему это определение.
Иван Гаврилович Дмитриев вполне придерживался патриархальных нравов и был единодержавным властелином не только над крестьянами, но и в семье. Он был женат на Екатерине Афанасьевне Бекетовой, сестре известного фаворита императрицы Елизаветы, который за эту близость сильно пострадал от соперников: братья Шуваловы, заметив, что Бекетов усиленно пользуется различной парфюмерией, предложили ему мазь для лица. Бекетов простодушно принял подарок и вскоре по его щекам пошли язвы. Елизавете нашептали, что это дурная французская болезнь, и любовник был отставлен, хотя и щедро награждён.
Екатерина Афанасьевна была кроткой женой и трепетала перед супругом. А тому вздумалось, после отставки из гвардии, получить чин надворного советника, потому что капитанам дозволялось ездить только на паре лошадей. Спесивому Ивану Гавриловичу при его богатстве это казалось недостаточным. Никита Афанасьевич Бекетов помог своему родственнику и Дмитриев получил место городничего в Сызрани, а затем и вожделенный чин надворного советника, позволяющий ему ездить на четвёрке лошадей.
В эти годы помещик и городничий жил весело и открыто, имел самые обширные знакомства и большую псовую охоту. Из Сызрани в Богородское и обратно он ездил в сопровождении дюжины гусар, мобилизованных из дворян, одетых в нарядные кафтаны. Была у Ивана Гавриловича ещё одна страсть — конный завод, на который он тратил до сорока тысяч рублей ежегодно. Разоряясь на лошадях, в семейных тратах он был весьма прижимист. Все его домочадцы, включая жену, получали от него по двадцать пять рублей на именины, а остальные траты на себя производили собственными деньгами. А они были и немалые, Никита Бекетов умер бездетным и значительные суммы завещал родне, в том числе и Дмитриевым.
В обстановке дома всё было сделано крепостными умельцами, мебель не радовала взгляд изяществом линий, но была сделана прочно. Зал для гостей, спальни, кабинет Ивана Гавриловича были обиты грубыми обоями, тогда их не приклеивали к стенам, а прибивали гвоздями. В других комнатах для прислуги стены — просто обтёсанные брёвна сруба со мхом в промежутках. Кровати для хозяев были деревянными, выкрашенные белилами, отполированные хвощом и по краям расписанные цветными полосками. В гостиной, где принимали посетителей, в углу стояла изразцовая печь, два ломберных столика и маленький столик из красного дерева, купленные бог весть когда, и призванные обличать перед гостями благосостояние владельцев. Хозяева спали на пышных пуховых перинах, накрывались другими перинами чуть потоньше. Все домочадцы день начинали и заканчивали молитвой. По воскресным и церковным праздникам всё семейство отправлялось в церковь Живоначальной Троицы, построенную в 1700 году прадедом Ивана Гавриловича стольником Семёном Константиновичем в селе Дмитривском — Троицком. Не забывали посетить тамошний мужской монастырь и поклониться могиле прадеда, находящейся в пределах обители.
Размеренная жизнь нарушалась один раз в году, в день именин Ивана Гавриловича. К нему съезжались множество гостей и не из одной Синбирской провинции. Это были родственники, Бекетовы и Карамзины, начальствующие лица из уездного города Сызрани — городничий, судья, соляной пристав, почтмейстер, все в мундирах, при шпагах, купцы — в сюртуках и кафтанах с малиновыми шёлковыми кушаками, многочисленные соседи и офицеры, бывшие в отпусках. Для поездки к обедне подавали, судя по чину, несколько карет четвернёй, остальные повозки запрягались парой, все лошади в упряжках подбирались по масти: серые, гнедые, чубарые, соловые и другие. После обедни подавали завтрак: круглый пирог, кулебяку с осетром и визигой, икру зернистую и паюсную, сыр и сельди. Затем Иван Гаврилович вёл гостей на конный завод, показывал лучших жеребцов и маток с жеребятами. Тогда правильного коневодства в России не существовало, и многие конезаводчики подбирали лошадей не по физически данным, а по масти. У Ивана Гавриловича были заведены лошади чубарой (с тёмными пятнами по светлой шерсти) масти. Гости, конечно, восторгались конским заводом, как и псарней, где было до полусотни русских борзых, любимых собак степных помещиков.
За праздничным именинным обедом сначала подавались стерляжья уха и суп, затем следовали огромная кулебяка и не менее огромный осётр, ветчина, говядина, фрикасе из цыплят и рагу. На десерт предлагались пирожные, дыни и арбузы, которыми изобиловали заволжские деревни. В этот день Иван Гаврилович изменял своему правилу не употреблять спиртного, на столе в различных фасонных бутылках и графинах стояли вина и водки, в том числе и бывший тогда в моде «Ерофеич». После обеда гости до ужина играли в карты, противники азартных игр оставались в столовой, их продолжали потчевать вином и закусками. После ужина, состоящего из жареных поросят и пирогов с рыбной и капустной начинкой, обильно запиваемых вином, гости укладывались спать в освобождённых для этой цели комнатах на перинах, которых в усадьбе был порядочный запас. Утром все освежались обильным питьём домашнего полпива (пиво, в котором в затор наливается вдвое больше воды) и кваса, затем наступало время прощальных объятий и поцелуев.
Через несколько дней после именин наступал Покров, степную округу покрывали снега, и наступала длинная зима. На гумне начиналась молотьба хлеба, крестьяне веселели — закончился ещё один ежегодный цикл земледельческих работ, начиналась длинная череда зимних праздников и свадеб. Иван Гаврилович с неодобрением смотрел на языческие игрища своих подданных, но, подчиняясь обычаю, внешне воспринимал их как должное. Иногда он, взяв с собой супругу Екатерину Афанасьевну и более взрослых детей, уезжал на зиму в Синбирск, где имел своё домовладение, и проводил время в беседах с сослуживцами.
До восьмилетнего возраста об Иване Дмитриеве известно очень немногое. Сам он о своём детстве пишет неохотно и мало, но даже в этих строчках чувствуется, что с младых лет над ним нависала, застя свет, строгая фигура отца, неумолимого держателя домостроевского порядка. Строгий распорядок дня, изо дня в день повторяющиеся внушения о своей избранности будущего барина и душевладельца, формальная, без душевности, религиозность, отсутствие умягчающего сердце влияния матери — всё это не способствовало расцвету его поэтического дарования. Но таковы были нравы и обычаи того века, и осуждать их вряд ли стоит, к тому же молодым дворянам предназначалось с рождения не гуманитарное поприще, а государева служба: ещё младенцами их записывали в гвардейские полки. К слову сказать, что записывали всех, отказов не было, поэтому иногда списочный состав гвардейского полка превышал количество действительно проходящих службу в десять, а то и более раз.
Неизбежная государева служба заставляла родителей заботиться об обучении своих чад. Большинство недорослей учились грамоте у своих деревенских священников, те дворяне, что побогаче, приискивали учителей со стороны. Чаще это были отставные приказные, грамотеи из унтер-офицерского чина, и совсем немногие, действительно состоятельные помещики, отдавали своих детей в пансионаты, которые начали создаваться во всех значительных городах России. Организовывали эти пансионы чаще всего иностранцы, французы и немцы.
Осенью 1767 года в такой пансион были помещены Александр и Иван Дмитриевы. Находился он в Казани, где проживал их дед по матери Афанасий Алексеевич Бекетов. Проучились они там недолго, и Бекетов вскоре переехал в Синбирск, куда уговорил перевести пансион французского мещанина Манженя, содержателя этого учебного заведения.
Мещанин Манжень встретил в Синбирске более удачливого соперника и вскоре свой пансион закрыл. Почти год учителем Дмитриева был доморощенный грамотей гарнизонный сержант Копцев, который учил мальчика по унтер-офицерской методике. Фундаментом обучения была зубрежка, это привело к тому, что за год учёбы ученик не выучил и четырёх арифметических действий. «Я только и слышал, — вспоминал Дмитриев, — непостижимые для меня слова: искомое делимое; видел на аспидной доске цифры и сам ставил цифры же наудачу…» Копцев приходил в ярость и на голову мальчика сыпались самые страшные ругательства.
Тем временем в Синбирске открыл пансион отставной поручик Кибрит, который воспитывался в Сухопутном кадетском корпусе — одном из лучших военно-учебных заведений в России. Об этом свидетельствует тот факт, что в нём получил образование граф Бобринский, сын Екатерины II и графа Григория Орлова. Кибрит относился к своим воспитанникам снисходительно, не неволил их тупым зазубриванием, а поощрял интерес к знаниям, никогда никого не ругал и не наказывал и всегда был готов ответить на любые вопросы воспитанников. Этот ненавязчивый метод обучения дал свои плоды. Дмитриев в короткий срок освоил арифметику, сделал заметные успехи в занятиях русским языком и в географии. Особенно привлекали его занятия по всемирной и русской истории. Учебников по этим предметам тогда не было, Кибрит зачитывал ученикам отрывки из исторических сочинений Тацита, Плутарха, первого русского историка Татищева, затем они писали по ним сочинения. Мальчик обучался в пансионе французскому и немецкому языкам, знание которых в то время для дворянина, намеревающегося сделать гражданскую или военную карьеру, было обязательным.
Кибрит был всем хорош как учитель, но «платил дань слабостям своего возраста», то есть заглядывался на юных синбирских мещаночек. Иван Гаврилович испугался дурного влияния, которое он мог оказать на его сыновей, и забрал их из пансиона. Так на одиннадцатом году жизни Ваня Дмитриев закончил своё обучение. Теперь образованием сыновей занялся отец. Где бы они ни жили — в сызранской деревне или в Синбирске — отец заставлял братьев повторять старые уроки, учить наизусть по-французски и по-немецки школьные и домашние разговоры по книге, изданной ещё в начале века. В библиотеке отца были книги на французском языке. Вооружившись словарём, Ваня прочитал «Тысячу и одну ночь», «Шутливые повести» Скаррона, «Похождения Робинзона Крузо» Дефо. Перед ним открылся таинственный мир приключений и открытий, он узнал о существовании других стран, где люди живут по своим законам и обычаям.
В юном возрасте Ваня Дмитриев познакомился со стихами знаменитого в то время пиита Александра Сумарокова. В новом для него мире поэзии поводырём сына была мать, знавшая поэта лично через своего брата Никиту Бекетова. Екатерина Афанасьевна помнила наизусть многие стихи Сумарокова. Часто вечерами она сидела на канапе за вышивкой, старший брат присаживался напротив неё на маленькую скамеечку и, держа на коленях тетрадь, записывал стих за стихом, а Ваня, стоя рядом с ним, жадно впитывал в себя звуки поэтической речи. От матери он впервые узнал, кто такие Парис, прекрасная Елена, «Золотой век», будущий поэт находил в этих стихах неизъяснимую прелесть и гармонию и часто повторял их про себя, чтобы выучить наизусть.
В семьях, и не только дворянских, до середины ХХ века существовала традиция вечернего чтения вслух, изгнанная ныне телевидением. В семье Дмитриевых читали стихи Сумарокова, Хераскова. И можно себе представить, как глубоко запали в душу подростка строки Ломоносова из его «Вечернего размышления о величестве Божьем»:
Открылась бездна, звёзд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.
Дмитриев начал жить в то время, когда только-только начал развиваться русский литературный язык, освобождаясь от ветхих слов и грамматических конструкций, на котором писались книги и песнопения религиозного содержания. В 1755 году М.Ломоносов написал, а в 1757 году издал первую научную грамматику русского языка «Российскую грамматику». Процесс обновления языка занял сто лет и был завершён А. Пушкиным, новый язык обретал права гражданства в произведениях поэтов, и Дмитриев со временем принял в этом деятельное участие.
Пока же он слушал одические вирши Сумарокова и Ломоносова со «…священным благоговением. Я будто расторг пелены детства, узнал новые чувства, новые наслаждения и прельстился славой поэта». Неизвестно писал ли в детстве Дмитриев стихи, но от первых публикаций его отделяли ещё пятнадцать лет жизни.
Однажды по дороге в Синбирск Ваня сидел в коляске и любовался окружающими сызранский тракт густыми дубравами, полями, на которых золотилась спелая рожь, причудливо всхолмленными далями и вдруг понял, что он только рассматривает окрестности и ни о чём не думает. Вспомнилось ему, что во французских романах герой, даже передвигаясь верхом или в коляске, о чём-нибудь размышляет, а он, Ваня, попусту тратит время. Эта мысль так поразила будущего поэта, что он будет вспоминать о ней всю жизнь. А тогда он сделал неутешительный для себя вывод: «Конечно, от того я не размышляю, что они (литературные герои, Н.П.) были меня умнее». Вывод одновременно здравый и наивный, но нам важно отметить, что у Дмитриева ещё в отрочестве открылась способность к самоанализу.
Ему было тринадцать лет, по современным понятиям он был ещё ребёнком, но в то время это был возраст возмужания, и мимо него не проходили незамеченными великие исторические события, в которых участвовала Россия. Во время переезда в Синбирск началась война с Турцией. Иван Гаврилович получал правительственную газету и читал её вслух всему семейству. В век Екатерины русский патриотизм был стержнем внешней и внутренней политики России, и понятно, какую радость вызвала весть о сожжении турецкого флота при Чесме. «У отца моего от восторга прерывался голос, — вспоминал поэт, — а у меня навёртывались на глаза слёзы».
Хотя на юге бушевало пламя войны за православие и свободный выход к Чёрному морю, в Синбирске было покойно жить и благоденствовать. В семидесятых годах XVIII века в городе насчитывалось чуть больше десяти тысяч жителей, занимавшихся торговлей и ремёслами. Полковник А. Свечин, обследовавший по заданию сената корабельные леса в Казанской губернии, оставил о Синбирске запись: «Положение места весьма весёлое. Строение ветхое, сделанное по старинному обыкновению. Улицы посредственной ширины, имеющие деревянные мосты, к тому же по высокости места и по скатости оных не весьма грязные».
Приятные впечатления о Синбирске остались у юного Дмитриева. Ему казалось, что обыватели — от дворянина до простолюдина — были довольны своей жизнью, последний мещанин имел при доме «плодовитый» садик, на окне —бальзамин и ничего не платил за доставшийся ему от родителей или купленный лоскуток земли. Эти же приятные чувства будет испытывать к родному городу И. Гончаров, создавший бессмертного «Обломова», спустя полвека. Тогда не было в провинции театров и клубов, которые разлучали мужей с жёнами, отцов с их семействами, жизнь была патриархальной, устойчивой в своём нравственно-религиозном основании.
Иван Гаврилович и его семейство вели в Синбирске жизнь согласно установившихся традиций. Первых особ в городе он уважал не за должности, которые они занимали, а по их личным достоинствам. Почти ежедневно у него сходились его приятели — умные, образованные, повидавшие свет. Читали вслух свежую газету, обсуждали политические и военные новости, играли в ломбер (игра в карты, отсюда название «ломберный стол», Н.П.), дожидаясь обильного ужина. Ваня не отходил от взрослых и внимательно вслушивался в их разговоры о петербургских новостях, пиитах Ломоносове и Сумарокове, о соперничестве которых ходило по России множество анекдотов, молодом Фонвизине, обратившем на себя внимание комедией «Бригадир», об эпидемии холеры в Москве и победном окончании русско-турецкой войны, которого все ждали в самом скором времени.
Но безмятежное спокойствие провинциальной жизни оказалось непрочным. На оренбургской окраине империи объявился самозванец Емельян Пугачёв, выдававший себя за императора Петра III, свергнутого своей женой Екатериной с престола и вскоре убитого заговорщиками в Ропше при загадочных обстоятельствах. Пугачёв приобрёл сторонников в яицких казаках, далее к нему массами стали присоединяться крепостные крестьяне и крепостные горно-металлургических заводов, острожки Оренбургской черты были захвачены и находящиеся в них коменданты и офицеры зверски убиты, и народный бунт, как вулканическая лава, хлынул в Поволжье.
Всех помещиков Казанской губернии, в которую входила Синбирская провинция, известие о бунте повергло в смятение, а затем в ужас. Те дворяне, что были дальновиднее и представляли себе опасность разъярённых толп крестьян, бежали из своих мест в более спокойные города и местности. Иван Гаврилович не стал медлить с отъездом и спешно со всем семейством выехал в Москву.
Дмитриевым повезло, они не попали в руки ни одной из шаек, которые разбойничали вдоль московского тракта, иначе их участь была бы ужасна. Разбойники и раньше грабили проезжающих богатых людей, но лишали их жизни в исключительных случаях, довольствуясь награбленным. С появлением Пугачёва, призывавшего в своих «манифестах» уничтожать дворянское сословие, классовая ненависть обрела самые жестокие формы. Казалось, вновь вернулись времена Разина, и Синбирская провинция опять стала полем битвы между крестьянами и помещиками.
Народное правосознание никогда не признавало законность своей рабской зависимости от помещиков, особенно эти настроения стали проявляться после указа Петра III о вольности дворянства. Стали распространяться слухи, что вольность объявлена и всем крестьянам, а бары утаили это от народа. Глухое брожение с появлением самозванца выплеснулось наружу, народ стал требовать воли и взял в руки оружие.
Сполохи будущего восстания были заметны в Синбирской провинции ёще до появления Пугачева. Беглые крестьяне, объединяясь в шайки, жгли помещичьи усадьбы. За пять лет до Пугачёва под Синбирском разбойничали до семидесяти беглых крестьян, дворовых и солдат под предводительством Ивана Колпина, вооружённых ружьями и саблями, пиками и четырьмя пушками. Крепостные графа Шереметьева из села Знаменское Синбирского уезда целый год удерживали власть в селе и были усмирены только регулярными войсками. С появлением верных известий о мужицком царе восстание приобрело характер стихийного бедствия, никто не мог быть уверен в Поволжье, что не окажется в одночасье ограбленным или убитым.
Восставшие крестьяне подступали к Синбирску. Комендант полковник Рычков приказывал трубить сбор и под грохот барабанов выступил навстречу бунтовщикам во главе части солдат гарнизона. От города Рычков дошёл до Уренского городка, там его подчинённые перешли на сторону восставших, комендант и его офицеры были захвачены и казнены. Предводитель крестьян Фирс Иванов двинулся на захват Синбирска, но полковник Обернибесов с помощью полученного подкрепления отразил это нападение.
По всей Синбирской провинции пылали помещичьи имения. Но даже в этом хаосе всеобщего разорения находились те, кого бунт не только не разорил, но и неслыханно обогатил. В 1874 году в Петербурге вышла книга Е.П. Карновича «Замечательные богатства частных лиц в России». В ней рассказывается о том, как разбогател синбирский помещик Степан Кротков. Он во время бунта жил в своей деревне, когда к нему нагрянул сам Пугачёв. По какой-то причине помещика он не казнил, и, покидая село, взял его с собой. Кротков в дороге бежал, возвратился в свою усадьбу и в риге (овине), в хлебных скирдах нашёл несколько сундуков с серебряной посудой и драгоценными предметами, на которых разжился и стал владельцем шести тысяч душ крепостных. Однако от богатства было немного проку, его сыновья оказались пьяницами и мотами, один из них задумал без разрешения отца продать деревню и в списки продаваемых крестьян внёс родного отца в качестве бургомистра. Внук Павел Кротков отличался крайней жестокостью к крестьянам, и был убит ими в 1839 году в селе Шигоны Сенгилеевского уезда.
1 октября 1774 года Е. Пугачёв в специальной железной клетке, в кандалах под конвоем двух рот пехоты, 200 казаков и двух орудий, которыми командовал генерал-поручик А. Суворов, был привезён вместе с женой Софьей и сыном Трофимом в Синбирск. На это известие, прогремевшее на всю Россию, о поимке злодея откликнулся поэт А. Сумароков, написавший «Станс граду Синбирску на Пугачёва». В нём есть, в частности, строки:
Прогнал ты Разина стоявшим войском твердо,
Синбирск, и удалил ты древнего врага,
Хоть он и наступал с огнем немилосердно
На волгины брега!
И Разин нынешний в твои падёт оковы,
И во стенах твоих окованный сидит…
Противен род дворян его ушам и взору,
Сей враг отечества ликует, их губив,
Дабы повергнути престола сим подпору,
Дворянство истребив.
Сказано косноязычно, но вполне понятно. Добавим, что в сумароковским «стансе» чуть ли не впервые в классической русской поэзии был упомянут град Синбирск, и с этого стихотворения начинается поэтическая летопись «Града славного и похвального».
Иван Гаврилович Дмитриев, конечно, горевал о разорении своих усадеб, но у него были и другие хлопоты. В мае 1774 года он повёз своих сыновей в Петербург для их определения в гвардии Семёновский полк для прохождения строевой службы.
В конце 1774 года был заключён мир с турками, и гвардия получила повеление прибыть в Москву на празднование победы. Малолеткам, чтобы они доставили своим прибытием радость родителям, было позволено выехать раньше с условием, что в Москве они явятся к месту своей службы.
В Москву Иван Дмитриев прибыл в разгар приготовлений к празднованию победы над турками. На Пречистинке заканчивалось строительство огромного временного дворца для Екатерины II, а на Болотной площади возводили эшафот и виселицы для Пугачева и его ближайших соратников. Казни были совершены до победных торжеств, Иван с братом на них присутствовали. Более чем через полвека он вспоминал об этом дне:
«В целом городе, на улицах, в домах, только и было речей об ожидаемом позорище. Я и брат нетерпеливо желали быть в числе зрителей; но мать моя долго на то не соглашалась. По убеждению одного из наших родственников, она вверила нас ему под строгим наказом, чтобы мы ни на шаг от него не отходили.
Это происшествие так врезалось в память мою, что я надеюсь и теперь с возможною верностию описать его, по крайней мере, как оно мне тогда представлялось.
В десятый день января тысяча семьсот семьдесят пятого года, в восемь или девять часов пополуночи приехали мы на Болото; на середине его воздвигнут был эшафот, или лобное место, вкруг коего построены были пехотные полки. Начальники и офицеры имели знаки и шарфы сверх шуб по причине жестокого мороза. Тут же находился и обер-полицеймейстер Н.П. Архаров, окружённый своими чиновниками и ординарцами. На высоте, или помосте лобного места, увидел я с отвращением в первый раз исполнителей казни. Позади фронта всё пространство Болота, или, лучше сказать, низкой лощины, все кровли домов и лавок, на высотах с обеих сторон её, усеяны были людьми обоего пола и различного состояния. Любопытные зрители даже вспрыгивали на козлы и запятки карет и колясок. Вдруг всё восколебалось и с шумом заговорило: «Везут, везут!»
Вскоре появился отряд кирасир, за ним необыкновенной величины сани, и в них сидел Пугачёв; насупротив духовник его и ещё какой-то чиновник, вероятно, секретарь Тайной экспедиции. За санями следовал ещё отряд конницы.
Пугачёв, с непокрытою головою, кланялся на обе стороны, пока везли его. Я не заметил в чертах лица его ничего свирепого. На взгляд он был сорока лет, роста среднего, лицом смугл и бледен, глаза его сверкали; нос имел кругловатый, волосы, помнится, чёрные и небольшую бороду клином.
Сани остановились против крыльца лобного места. Пугачёв и любимец его Перфильев в препровождении духовника и двух чиновников едва взошли на эшафот, раздалось повелительное: «На караул!». И один из чиновников начал читать манифест; почти каждое слово до меня доходило.
При произнесении чтецом имени и прозвища главного злодея, также и станицы, где он родился, обер-полицеймейстер спрашивал его громко: «Ты ли донской казак Емелька Пугачёв?» Он ответствовал столь же громко: «Так, государь, я донской казак, Зимовейской станицы, Емелька Пугачёв». Потом, во всё продолжение чтения манифеста, он, глядя на собор, часто крестился, между тем как сподвижник его Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой и свиреповидный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю. По прочтении манифеста духовник сказал им несколько слов, благословил их и пошёл с эшафота. Читавший манифест последовал за ним. Тогда Пугачёв сделал с крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: «Прости, народ православный; отпусти мне, в чём я согрубил пред тобою; прости, народ православный!» При сём слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его, сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шёлкового малинового полукафтанья. Тогда он сплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе: палач взмахнул её за волосы. С Перфильевым последовало то же.
Не утаю, что я при этом случае заметил в себе что-то похожее на притворство и сам осуждал себя. Как скоро Пугачёв готов был повалиться на плаху, брат мой отворотился, чтобы не видеть взмаха топора: чувствительное сердце его не могло выносить такого позорища. Я притворно показывал то же расположение, но между тем, украдкой, ловил каждое движение преступника. Что ж этому было причиною? Конечно, не жестокость моя, но единственно желание видеть, каковым бывает человек в столь решительную, ужасную минуту…»
В 1775 году Иван и Александр Дмитриевы по ходатайству брата матери сенатора Никиты Бекетова были произведены через чин в ефрейторы и приступили к службе в Семёновском полку. Тогда ни родителей, ни государство не беспокоило, что служба чрезмерно отяготит подростков, повлияет на их здоровье и развитие. Недоросли несли тяготы солдатской службы наравне со взрослыми, занимались строевой подготовкой, участвовали в маневрах, ходили в караулы, учили уставы, французский и немецкий языки, географию, математику и всеобщую историю. Гвардейские полки были школой обучения и воспитания государственной элиты. Гвардейские офицеры пополняли командный состав сухопутных сил, становились гражданскими администраторами, юристами, дипломатами, им открывалась дорога к достижению высших государственных постов.
Тогда не было такой профессии как литератор, звания писателя не существовало. На занятие литературой смотрели как на частное дело, а не общественное. Содержать себя писательством было невозможно, гонорары книгопродавцы предпочитали выплачивать не деньгами, а книгами. За оды, поднесённые императрице, пииту жаловалась ценная табакерка или перстень, но устойчивое финансовое положение можно было приобрести только службой. Иван Дмитриев это прекрасно понимал и служил, отдавая поэзии редкие часы досуга.
Попытки заниматься сочинительством начались в 1777 году. Дмитриев называл их «мои опыты в рифмовании — мне совестно сказать — в поэзии». Он не знал ни правил стихосложения, не имел понятия о метрах, разнородных рифмах, о их сочетании, он писал как бог на душу положит, плохо представлял себе, что хочет написать, путаясь в нагромождениях переполнявших его слов.
Известный книгоиздатель и масон Н. Новиков в своём журнале «Учёные ведомости» пригласил поэтов сочинить надписи к портретам известных россиян. Дмитриев получил журнал, когда заступал в караул. Объявление Н. Новикова его очень заинтересовало, и он сочинил надпись, потом всю ночь повторял её, чтобы не забыть. Утром, освободившись от службы, он бегом бросился к себе домой, красивым подчерком на хорошей бумаге написал стихотворение и отправил его в журнал. Через неделю оно было опубликовано вместе с отзывом издателя. Поэт счёл его ироничным: Новиков написал, что «желает хороших успехов неизвестному сочинителю», Дмитриева это покоробило, но «рифмокопательство» он не оставил. Брат Александр относился к стихотворству Ивана насмешливо и долгое время поэт печатал свои стихи анонимно, чтобы избавить себя от колкостей и насмешек.
В Семёновском полку было много любителей поэзии, и один сослуживец посоветовал Ивану Дмитриеву купить «риторику» Ломоносова, через некоторое время он изучил «Поэтику» Байбякова. Его кумирами были Сумароков и Харасков, но ненадолго, всех затмил Гавриил Романович Державин, которого Иван Дмитриев почитал как гения всю свою жизнь.
В 1776 году типография Академии наук выпустила книгу «Оды, сочинённые при горе Читалагая» без имени автора, которая с первого прочтения покорила Дмитриева мощью поэтического дара создателя невиданных доселе поэтических шедевров. Затем, уже не анонимно, в «Санкт-Петербургском вестнике» Державин опубликовал «Послание к Шувалову», «На смерть князя Мщерского», «К киргиз-кайсакской царевне Фелице», под которой ясно для читателей подразумевалась Екатерина II. Императрица, прочитав оду, растрогалась, так о ней ещё никто не писал. Поэт был приближен к трону, но Державин горел желанием посвятить себя государственной службе, и ему это было позволено. Он был назначен Олонецким, затем Тамбовским губернатором, но столь рьяно боролся с ворами и взяточниками, что попал их происками под суд Сената, к счастью был оправдан, но заимел репутацию неуживчивого и строптивого человека.
Державин был на семнадцать лет старше Дмитриева, занимал место в Сенате, имел громкую литературную известность, и о знакомстве с ним скромный подпоручик гвардии мог только мечтать. Узнать друг друга им помог случай. Дмитриев в одном из стихотворений написал о Державине с десяток строк, это место увидел его знакомый П. Львов и сообщил об этом маститому поэту. Державин заинтересовался и пригласил Дмитриева к себе в гости.
Он застал поэта и сенатора в колпаке и атласном голубом халате, когда тот что-то писал на высоком аналое (тогда писали стоя, а не сидя в мягких креслах, как сейчас), его жена Екатерина Яковлевна в утреннем белом платье сидела в кресле посреди комнаты, и парикмахер завивал ей волосы. Начинающий поэт, краснея от смущения, поклонился, и Державин приветливо его поприветствовал, справился, как это тогда было принято, о здоровье родителей, тепло поблагодарил за стихи о себе и произнёс:
«Наши российские пииты между собой сварливы, завистливы и неудержимы. Вот у моего дома каждое утро начинают свару две чухонки, калашницы, за место, уж больно оно бойкое для торговли. Не так ли наши пииты? Сталкивают, ссаживают друг друга с Парнаса, поливают грязью, строчат доносы. Сужу о тебе с первого взгляда — ты не таков».
Державин задержал у себя Дмитриева на целый день. Он о многом говорил: о назначении российской поэзии быть гласом справедливости, что её появление есть верный признак возмужания языка, и во всём этом находил благодарного слушателя. Впоследствии они близко сошлись, Державин с трудом исправлял погрешности своих стихов, и Дмитриев был их редактором, по этому поводу они даже спорили, расходились, но, остыв, сходились опять.
Державину путь к Парнасу не был выстлан розами, он долго и мучительно находил себя в поэзии, характер имел резкий и вспыльчивый и совершал иногда предосудительные поступки. Будучи уже офицером гвардии, он поехал в Москву продавать деревеньку по доверенности матери. Продал и деньги проиграл в карты. Это затмение продолжалось почти год. Наконец, он опомнился и поехал в столицу, но въезд в неё из-за холеры с поклажей был запрещён. Тогда Державин сжёг сундук со своими рукописями прямо у шлагбаума.
Державин был крупен во всём: и в поэзии, и на службе, и даже в пиры в своем имении Званки закатывал такие, что о них судачили в столице.
Иван Дмитриев, переживший обоих наших гениальных поэтов, своим поэтическим воспитанием во многом обязан Державину и разделял его понимание предназначения поэта.