Сказывают знающие люди, что однажды, ещё в стародавние времена, два синбирянина рыбачили возле Ундоровского мыса и рано поутру услышали с высокого правого берега мощно раздающееся над водой церковное пение. От неожиданности и страха они попадали на дно лодки, потом осмелели, приподняли головы над бортом и увидели нечто, что заставило их, выбрав из воды сети, срочно бежать прочь, к Синбирску.
Запыхавшись, они взобрались на гору, прибежали к только что отстроенной, пахнущей свежей сосновой стружкой воеводской избе и пали князю Петру Ивановичу Хованскому в ноги.
Князь посмотрел на драные и мокрые спины рыбарей и молвил:
— Чего слюни да сопли жуёте?.. Сказывайте, что случилось, кто напугал вас на сазаньей охоте?..
Рыбаки, перебивая друг друга, поведали князю, что из горы рёв утробный послышался, и потом как бы молитвенное пение.
— Пение?.. — недоверчиво переспросил князь Хованский. — Когда вы последний раз молитву слышали? От Федьки Шелудяка, у которого в воровских подельниках обретались. Благодарите бога, что вины ваши хоть и прощены, но не забыты. Людишек мало, а то бы я вас давно по Волге на плоту спустил.
— Брюзга! — крикнул Хованский сотника стрельцов, известного живодёра Брюзгу, и у рыбаков враз от ужаса затряслись головы.
— Возьми этих лоботрясов и поезжай верхом горой и на струге, разгляди, что там им причудилось и волоки сюда, если сбрехали, всыпь им по сотне плетей…
Сотник Фёдор Брюзга вёл свой отряд по набитой тропе: севернее города уже поднялись кое-какие починки, деревеньки. Земля здесь богатая, поля окружены светлыми дубравами, березняком. Эта земля была уже не пуста. То там, то здесь сочно зеленели нивы, в рощах виднелись свежие порубки на домашнее жильё. Прибывал люд из верхних уездов, плодился на месте. Первые урожаи были богатые, земля не скупилась на рожь, гречиху, репу… Завидно было Брюзге смотреть на чужой достаток. Подал и он челобитную царю на отвод ста четвертей земли. Оставалось ждать и надеяться, что зачтёт царь-батюшка боевую службу и против ляхов, и шведов, и воровских казаков. Выделит Брюзге барский кус чернозёма.
Проехали Вышки, крохотную деревеньку из трёх домов. Взрослых не было видно, все в поле, на работе. На завалинке одного из домов сидел дедок, опершись на батожок. Увидев вооруженных всадников, дед попытался юркнуть в сарай, но молодой стрелец перехватил его.
Старик замотал головой, начал плеваться, грозить батожком. Брюзга удивлённо вытаращил глаза и перевёл сказанное.
— Кричит, что их мордовский бог сильнее всех богов. На днях он кидал с неба огненные стрелы, и русские на берегу закопались в норы…
— Какие русские?..
Мордвин ткнул в сторону прибрежного леса и крикнул:
— Тама они! Тама!..
— Ну вот, вроде всё стало более или менее ясно. Гайда, хлопцы, прочешем берег сверху и до воды!..
Коней привязали к крепкой старой берёзе и, обрушивая сапогами песчаный берег, стали спускаться вниз. Жёсткий кустарник, колючая трава рвали одежду, цеплялись за снаряжение.
Спустились саженей на двадцать, сбились в кружок, решили передохнуть и обмозговать, что делать дальше.
— А вдруг это гулящие люди! — подал голос молодой стрелец. — А нас всего дюжина бойцов. Оглядеться бы надо. У них может, здесь волчьи ямы нарыты, западни насторожены. Так и брюхом на кол попадёшь…
Тишина вокруг насторожила Брюзгу. Если птицы молчат, значит, кто-то есть поблизости. Вдруг откуда-то сбоку и снизу раздался хруст сучьев под чьими-то ногами и сильный и строгий голос произнес:
— Стойте на месте, я сейчас к вам подойду…
— Запалить фитили? — спросил молодой стрелец.
Брюзга запрещающе мотнул головой и поправил на поясе саблю. Шум шагов слышался уже где-то рядом. Стрельцы, встав друг к другу спинами, образовали кольцо и вынули из ножен изогнутые на конце сабли. Каково же было их удивление, когда в середину их круга с нависшей с обрыва берёзы спрыгнул молодой парень в посконной длинной рубахе, подпоясанной вязаным ремешком.
— Вы кого-то потеряли? — спокойно спросил он, поигрывая в руках увесистой дубинкой.
—Ты кто такой? — опомнился первым Брюзга.
— Ты что, не знаешь меня, Фёдор? — удивился парень. — Я же Звонарёв Максим. Мы с тобой против Стеньки Разина в осаде стояли. Я тебе ещё к пищали полку для пороха приладил…
Брюзга присмотрелся: точно Максим. В осаде он с наибольшими людьми ходил: с воеводой Милославским, купцом Твердышевым, командирами Выборного полка. Интересно, что он поделывает в этом бурьяне?
— А кто сегодня утром закричал? Вот рыбаки услышали и к князю. Кстати, вон тот стружок видишь?.. Это наш. Воевода приказал доставить гулящих людишек в город. Но нам и одного тебя хватит.
Брюзга крикнул своим, чтобы они садились на коней и, захватив его жеребца в поводу, ехали в город.
Хватаясь руками за ветки кустов и деревьев, спустились к кромке воды. Стружок уже был на подходе.
— Сразу не удастся отчалить, — сказал Брюзга. — Надо стрельцам роздых дать. Да и пообедать не помешает. Ребята, знать, и рыбки наловили, сейчас уху заварят…
Сильными гребками стрельцы выбросили нос струга на песок. Лениво потягиваясь, вставали с мест, весело пересмеивались, а десятник уже стоял возле сотника Брюзги и внимал его командам.
Уху завели в ведёрном казане, артельной посудине. Скоро в нём забулькала вода, поспели и вычищенные судаки, лещи, мелкая сорожка, которую наловили по пути сюда, благо, что рыбы в Волге в те благословенные времена было очень много. После Разинской осады царь Алексей Михайлович отдал синбирянам рыбные ловли на несколько вёрст ниже и выше города. Ловили рыбу сами горожане, сдавали угодья за хорошие деньги богатым промысловым людям. И всем хватало. А к зиме обозами подходила красная рыба с Яика, поднимались насады с икрой и рыбой с Низа, из Астрахани.
Десятник вопросительно посмотрел на Брюзгу. Тот разрешающе махнул рукой:
— Давай по одной, но не больше!..
Появился небольшой кувшин-балакирь с водкой, из мешков стрельцы достали посудинки для питья, протянули одну Максиму.
— Я человек непьющий! — отказался от чарки. Перекрестился двумя перстами и взялся за ложку.
Краем глаза успел заметить, что водку пили не все. Два степенных, в годах, стрельца тоже отказались и перекрестились двуперстно.
Всё это не вызвало у остальных стрельцов ни вопросов, ни неодобрения. Ну, живёт человек по-своему, не бессермен ведь. В Москве надурили, напутали, а простым людям делить нечего.
Наелись рыбы от пуза, запили юшкой, кто по кустам прошёлся, ежевики нащипал. Развалились на песке, шапки под головы, разморились от жаркого рыбного варева, в сон потянуло. Максим тоже задремал на солнцепеке, обдуваемый свежим ветерком с реки. Всё тело охватила истома. Вода размеренно накатывалась на берег, с шуршанием уходила, чтобы через мгновение вернуться вновь. Высокие и слоистые кучевые облака медленно плыли над рекой, меняя свои очертания и отражаясь снеговыми горами в реке, которая шла своим путём, унося за собой людские жизни и судьбы.
«Какие народы здесь жили, — думал Максим. — какие великие царства, какие богатыри жили… Всё проходит! Вон Стенька Разин два года назад гремел в этих краях, а где он?.. Даже памяти не слыхать…»
Не ведал Максим, что легенды не слагаются сразу следом за событием. Нужно, чтобы время прошло, больную кровоточащую память людей припорошило забвением. Так со временем и возникнет диво дивное — народный сказ о Стеньке Разине, только сказ этот не о нём, а о мечте, недоступной смертным…
Повернулся Максим на другой бок и слышит: один стрелец плетёт другому байку о Стеньке Разине.
— Ты, Ефимка, в Жигулях бывал?
— Нет ещё.
— А мне пришлось, когда пошли мы в угон за Стенькой Разиным. Да куда там!.. Мы на середину Волги едва выгребли, а он уже у Самары был. Но мало-помалу поплыли мы к Жигулям. По пути хватили одного, другого, третьего вора, спрашиваем, где Стенька Разин?.. По их воровским рожам видно, что знают, где прячется разбойник, но не выдают.. Двое так и померли, ничего не сказали, а третий, когда потащили его к раскалённым угольям возвопил: «Открою всю правду про атамана!..» Ополоснули мы его в воде и стали слушать. Каждый наперёд лезет, чтобы самому всё услышать: у Стеньки кладов по Волге зарыто видимо-невидимо…
— Эх! — воскликнул молодой стрелец. — Кабы найти, хоть горстку!
— Да ты слушай дале… Развязали мы доносчику руки, дали хлеба пожевать, попил он воды и говорит: «Я, братцы, вместе с раненым Стенькой бежал из Синбирска. Подошли мы к переволоке, где струги перетаскивают из Усы в Волгу, Степан Тимофеевич открыл глаза и спрашивает:
— Что это за горы?..
— Жигули! — ответили мы.
Разин попросил нас пристать к берегу. Осторожно свели мы его на твёрдую землю и под руки повели к вершине горы. Здесь Разин ранеными руками вынул из кармана золотую трубку, оглядел нас и сказал:
— Видите, побратимы, заветная эта трубка никогда не расставалась со мной, даже в самые жестокие схватки она была при мне. Сегодня я задумал расстаться с ней. Хочу подарить её Жигулям, закопаю на самой вершине. Когда меня не станет, пусть кто-нибудь достойный найдёт её и продолжит дело, начатое нами…
Выслушав слова атамана, побратимы выкопали глубокую яму, Разин раскурил последний раз трубку, выпустил клуб дыма и бросил трубку в приготовленное ей место. Затем засыпали яму землёй, заложили пластами дёрна, сели в струги и поплыли дальше.
Когда мы отплыли довольно далеко, кто-то из нас обернулся на берег и изумленно воскликнул. И все мы закричали, поражённые видением: вершина горы курилась золотистым дымом. Это курилась золотая трубка Степана Разина.
— Зачем же он её закопал, — заволновался молодой стрелец Ефимка. — Она же золотая!
Максим не выдержал и рассмеялся.
— Что ржёшь? Он золото в землю зарыл. Я домишко не могу поставить, не знаешь ты, что такое стрелецкие деньги! Шесть рублей в год на всё про всё.
— Так чего же ты сиднем сидишь? — спросил Максим. — Вон сотник Брюзга знает, где клад. Проси его, чтоб показал место.
При имени сотника Ефимка сразу сник, тем более, что Брюзга слышал в полусне своё имя, приподнялся с земли и шальными глазами оглядел всё вокруг.
— Кончай ночевать! — прохрипел он. — Вёсла на воду!
Стрельцы постарше полезли в струг на корму, оставляя молодым право столкнуть челн в воду.
Кормчий огляделся по сторонам, почуял, как гончая, носом попутный ветер и скомандовал:
— Выгребай саженей на двести на стрежень! Там как раз сиверко поймаем и до Синбирска без вёсел дойдём!
— Навались!
Шесть больших вёсел струга заработали в мощных руках стрельцов, как налаженная машина. Вода с причмоком накатывала на левый борт, вспенивалась за кормой лёгким белёсым буруном. День перевалил за половину, солнце с левого берега переместилось на правый и стояло над тем местом, где находился пока ещё не видимый за поворотом берега Синбирск.
Течение несло струг, а кормчий отвязал от мачты верхний край паруса. Перекинул верёвку через крюк на мачте и потянул её вниз. Измятый, выгоревший на солнце парус нехотя пополз вверх, набежавший порыв ветра наполнил его, сделал тугим, и струг мощно двинулся вперёд, догоняя длинные и низкие волны.
Стрельцы побросали вёсла, устроились на скамейках, кто как сумел, и задремали. Служивые люди ко сну привычные, чуть выпадет свободная минута, и проваливаются в сон, спешить им некуда. Максим, чтоб не поддаться общему позыву дремоты, попросил кормчего уступить ему место. Тот с явной охотой согласился:
— Держи вон на тот мыс, где обгорелое дерево стоит!..
Управлять стругом не простое дело: ветер-баловень то в один конец паруса упрётся, то в другой, то вовсе стихнет на несколько минут. Кормщику зевать не полагается, на то у него и руль в руках, чтобы вести струг как по нитке, ровнехонько и покойно. Течение реки тоже было неровным, то один перекат, то другой, то ямина, тёмная, глубокая. Постепенно Максим приноровился к ходу струга и уже не хватал руль, что есть силы, когда он рыскал в сторону. Легонько, ровными движениями опять направлял его в сторону горелого дерева и был доволен, что всё у него ладно получается.
Воевода выслушал доклад сотника, уселся за свой стол, крикнул, чтобы принесли медового взвару. Постучал костяшками пальцев по столу.
— Морока с этим расколом. Протопоп Аввакум вопит в пустозерской земляной тюрьме, а у нас слышно. Вы, что надумали в береге скит соорудить?.. Не позволю! Засыплю всех к едрене матери, пикнуть не успеете! Мне тут под Синбирском не нужны возмутители спокойствия. Много там сейчас народу?
— Один Кирилл. Он уже отходит.
Воевода задумался. Мысль о смерти, его, как истинно верующего человека, вовлекла в раздумья. Но это длилось недолго.
— Не пойму я никак раскольников. Добро бы изменения в богослужении выдумали неуки. А над этим все патриархи, сам царь промышляли. Никон разослал по всем приходам «Память о поклонах, о троеперстии…» Государи решили, как Богу молиться, так нет, как тараканы из щелей повылазили всякие несогласные протопопы, начали артачиться… нет, надо эту церковную братию частым гребешком повычесать. Я об Аввакуме не говорю — страдалец, про других пустозерских сидельцев тоже. Ты там присматривай за этим Кириллом, может он не такой немощный, как ты думаешь.
— Благослови, отче, войти в твою обитель…
— Благословляю верных людей, — глухо, но отчётливо донеслось из пещеры. Большая ящерица, осыпая песчинки и камешки, бросилась в сторону.
«Опять она здесь, — невольно подумал Максим. — Сколько раз ни прихожу, а она сидит, будто сторожит его…»
Раздвинул колючие кусты и протиснулся в пещеру, довольно высокую и просторную. Подошёл к старцу приложился к его сухой, но костистой и крепкой руке.
Отшельник полулежал, откинувшись на прислоненные к стенке пещеры доски: сидеть ему было трудно, его стан был отягощен спереди и сзади пудовыми каменными плитами, связанными между собой железными в палец прутьями. Кирилл был худ, но жилист и костист, грязная борода опускалась почти до пояса. Ногти на руках и босых ногах зароговели и больше походили на звериные когти.
Старец был учеником известного на Руси отшельника и противника официальной церкви Капитона, который с юности начал проповедовать крайнее воздержание. Одно время был близок патриарху Филарету, отцу царя Михаила. От патриарха он получил разрешение на основание скита между Ярославлем и Вологдой в глухих лесах. Отсель, проводя в жарких молитвах всё время, «ему (царю) и многия откровения сокровенно возвещаше, чего ради почитаем и блажен был». Судя по возрасту, Кирилл был с Капитоном с самого начала. Вскоре Капитон основал женскую отшельническую обитель, где проживало до полутора десятка монахинь. Стремление приобрести учеников и последователей пришлось не по нраву высшим церковным властям. Капитона в 1658 году поместили «на исправление» в Ярославский монастырь Христа Спасителя, а его ученики рассеялись, пережидая трудное для их учителя время.
Позже Капитон основал скит в непроходимых Вязниковских лесах, собрал малую толику учеников, кто был в состоянии вынести введённый им в скиту устав. Капитоновцы проводили всё время в молитве, чтении псалмов и работе. Измождали тело веригами, строжайшим постом, неудобным сном. Раз ученики попросили его отметить Пасху по обычаю с крашеными яйцами, сыром, маслом. Капитон же велел подать горьких крашеных луковиц.
— Ну, как там антихристов град Синбирск?.. Как воевода, всё копается в гари? — вопросил старец.
— Крепость почти вся сгорела. Собор каменный во имя Святой Живоначальной Троицы заложили…
Кирилл прочертил в воздухе крест. Сверкнул из-под бровей глазами:
— Вот рядом с этим собором и родится через двести лет Антихрист, и понесут его туда крестить.
— О ком ты глаголишь, отче?
— Не твоего ума это дело. Воевода не грозит наш пещерный городок разломать?
— Пока нет, — ответил Максим. — Говорит, чтоб сидели тихо.
— Гарью несёт от Синбирска, не чуете? Как ветер с крымской стороны, то преотлично гарью несёт. А мы и сидим тихо, так тихо, что я слышу, как сюда идут те, кто ищет спасения, ибо я знаю, как спастись.
Отшельник начал метаться из стороны в сторону, каменные вериги глухо стучали друг о друга. Растрескавшиеся до крови губы старца растворились, и он начал бормотать нечто, похожее на молитву или песню:
Антихрист бо он испадшая десница,
Зовомый диавол,
Тёмный и помраченный языческий бог,
Творец и зиждитель всяческой злобы
Всякому благу противник.
Попущением светлого Бога
Первое его ангельское сиянье
Ещё имя на небесах, достанется ему
Богам ся наречёт
И возглаголет гордыня на Вышнего
И Святых вышнего оскорбит
И смирит смиренных
И вознесёт гордыя
И изблюет свою презлейшую и мучительную горечь…
* * *
Солнце следующего дня будто медлило вставать за Волгой. Спрятавшись в кустах подальше от пещеры отшельника, Максим настороженно смотрел на восход, который менял краски. Небо то окрашивалось в чёрный цвет ливневых и грозовых туч, то тучи исчезали, и небо цвело нежно-лазоревым цветом, затем все краски сменил багрово-красный исступленный цвет коснувшегося окоёма светила.
Одновременно с восходом солнца раздались вопли, плач и просто неистовый рёв находившихся на кромке вершины берега людей.
— Спаситель! Спаситель! Отче, Кирилл, мы идём к тебе! Мы уже рядом!
Из пещеры отшельника показался он сам, в веригах, короткой выше колен рубахе, с посохом в правой руке. Не выбирая пути, люди обрушились с берега вниз, на середину горы, их было много, человек до ста, старики, жёнки с ребятнёй. Кто подпрыгивал на костылях, кто полз, цепляясь изодранными в кровь руками в ветки кустов и острую сухую траву. И все вопили, толкались, спеша вперёд всех к праведнику.
Максим выбрал в кустах место, чтобы его не было видно, и стал наблюдать за происходящим. Люди окружили старца Кирилла, многие старались коснуться его рукой, несколько кликуш забились в истерике. В толпе оказалось и эпилептики, они забились в корчах, пуская пену изо рта у ног отшельника. И удивительно, Кирилл коснулся их своей клюкой, и они успокоились. Точно также он угомонил и кликуш. Было ясно, что он подготовлял толпу к проповеди, наставлению, как приступить к гари. Улучив подходящий момент, он запел духовный стих самосожженцев.
И все окружающие подхватили его с воем и плачем. Они, видимо, в келейках и схронах разучили его заранее, и сейчас, когда близок час гари, пением поддерживали свои силы, что идут торным путём в Царство Божие, что до них этим путём уже прошли тысячи их собратьев и на Керженце, и в Поморье, и на Соловках, и в Сибири.
Но отшельник Кирилл спешил. Мановением руки он остановил песнопения и подозвал к себе человек десять мужиков, которые, выслушав его, достали топоры и пошли крушить берёзовый и сосновый сухостой по всему берегу. Добытое топливо стаскивали в ложбину. Саму землю выстлали полусаженным слоем сухой травы, затем стали класть поленницами дрова, оставляя между ними промежутки, куда мог бы поместиться человек.
Несколько избранных носили траву и дрова в пещеру Кирилла. Старец, тоже, видимо, решил сгореть вместе со всеми, но пещера помещала всего человек десять – пятнадцать, поэтому остальные должны были гореть на берегу. Поленницы выросли уже в полторы сажени, и их начали покрывать целыми деревьями, чтобы низ, подгорев, обрушился, и верх придавил тех, кто попытается выкарабкаться на волю.
Хотя народ не шабашил, но времени прошло много, солнце уже начало приближаться к правому берегу Волги, и тогда отшельник воскликнул:
— Вознесёмся!..
Кирилл полез в свою пещеру, избранные им последовали за отшельником, остальные стали залазить под поленницы, в тесные промежутки между завалами леса.
Наступала решительная минута. Из Кирилловой пещеры, как почудилось Максиму, заклубилась синеватая струйка дыма. Нужно что-то делать, чтобы спасти этих несчастных. Максим выскочил из своего укрытия на откос, нависающий над пещерой Кирилла, и, что есть силы, заорал:
— Люди! Христиане! Опомнитесь! Не вами жизнь ваша дана, не вами и взята будет! Опомнитесь, не жгите себя!..
Раскольники повернулись в сторону Максима. Сколько в них было злобы и ненависти, отчаянья, горя, словом, в них были все чувства кроме благодарности! Толпа взвыла, и наиболее проворные начали карабкаться вверх, прихватив топоры.
— Антихрист! — вопили они.
— Стойте! — на площадку перед своей пещерой выскочил Кирилл. — Возвращайтесь в гарь. Никто не помешает нам вознестись в царство Божье!..
Рядом с Кириллом вспыхнул огромный костёр из приготовленного сушняка. Старец одну за другой начал хватать горящие ветки и швырял их вниз, на сухую траву и поленницу, где затаились люди. Трава вспыхнула, пламя поднялось высоким крутящимся столбом. Несколько горящих веток Кирилл захватил в пещеру, откуда тотчас раздался нечеловеческий вой. Гарь началась, и остановить её могло только чудо. И оно свершилось.
Вроде и небо было чистым и безоблачным, и солнце светило, но в эту решительную минуту тугим, тяжёлым и холодным потоком на землю пролился дождь, и три раза подряд недовольными октавами пророкотал гром. И чудо свершилось. Гарь не открыла самосожженцам дорожку в царство Божье. Мокрые от дождя, грязные от золы, они повылазили из-под полениц и попадали в бесчувствии на мокрую землю.
Но оставалась пещера отшельников. Максим побежал к ней, заглянул в её закопчённое нутро и понял, что опоздал. На полу корчились до десятка обгорелых людей, но Кирилла среди них не было.
Максим вытащил людей из пещеры отшельника, но некоторые из них были мертвы, задохнулись от дыма.
К вечеру одетый в броню, явился во главе большого конного отряда воевода Хованский. Раскольники были собраны в кучу и жались под кустами, оборванные и грязные.
Воевода поднял своего раскормленного жеребца на дыбы, забряцал оружием и заорал на Максима:
— Надо тебе было эту рвань спасать! Это же все беглые! С какого уезда?
— Нижегородского, — откликнулись из толпы.
— Ишь, умники! Им там заставами дороги на Керженец перекрыли, так они гореть здесь наладились! Взять с каждого сказку, откуда, кто хозяин? А пока в работу запрячь!..
Подозвал к себе Максима.
— А ты молодец, что не дал им учинить гарь. Мне эту рвань не жалко, но потом столько отписок в Москву писать. А я, страх, не люблю бумажную работу. С другой стороны, хорошо, что гарь не получилась, и ливень сыпанул. Эти бараньи головы теперь разнесут весть, что на Синбирской земле Господь гарей не хочет. Нам от этого только спокойней… Не раздумал в посадские писаться?
— Нет, князь.
— Брюзга!.. Собирай эту христову скотинку и гони в Синбирск. Я пойду с казаками передом. Надо Казанский приказ известить обо всём, а то какая-нибудь тайная шишига настрочит в Москву раньше меня.
Раскольники, не ведомо куда, тоже двинулись в путь. Поначалу они шли молча, затем жалостливый голос завёл песню, которую даже очерствевший Брюзга слушал с замиранием сердца:
Деревян гроб сосновый,
Ради меня строен.
В нем буду лежати,
Трубна гласа ждати.
Ангелы вострубят,
Из гробов возбудят.
Из гробов возбудят,
Я, хотя и грешен,
Пойду к Богу на суд.
К судье две дороги,
Широкие, долги:
Одна дорога — в царство небесно,
Другая дорога — в тьму кромешну.