Как ветер любит перелистывать страницы
Тех дней, что промелькнули вереницей!
Покружит… погоняет… переворошит… –
И смотришь, целый год уже спешит
Лечь основательно, как будто бы стожок,
От прошлого увесистый шажок.
Но некомплект! Поскольку есть лакуны.
Иные листики уплыли, словно шхуны.
Другие – яркие! – так зренье больно жгли,
Что их ради спокойствия сожгли.
Еще унылые обноски-листья были,
Которые до осени все сгнили.
Все прочие, как паиньки, лежат.
Что не легли – на веточках дрожат…
Но я таких совсем не замечаю!
Я только те листочки отмечаю,
Что успокоиться не могут вместе с ветром
И что не стали черным, горьким пеплом.
Их вверх несет, потом бросает вниз!
Вот этот зацепился за карниз.
Напомнил, как когда-то рисковал
Я: сначала унизительно кивал,
Потом вываливал всё то, что накипело, –
От страха сердце ухало, зато в душе всё пело!..
Немножко повисел… потом опять сорвался.
Я так же каялся… потом срывался.
И в радости отвязного полета
Обижен был не раз порою мною кто-то.
На страшных сквозняках и сам я простужался,
Но солнце находил и там отогревался.
И ярче расцветал! Меня за то ловили –
Не для костра: венки плести любили.
Но поносив, венку дают отставку…
На венценосных никогда не делал ставку
И вырывался. Ветер помогал!
Таких летящих рисовал Шагал
Влюбленных… Я влюбленным тоже был!
Лететь мне с ветром помогал любовный пыл
И уносил меня за тридевять морей…
Но – улетевший – был не нужен ей.
Она другой листочек подбирала
И, с ним играясь, про меня позабывала…
Я вместе с ветром бился в столь знакомый зонт –
Но зря!.. И вновь летел за горизонт.
И до сих пор мой календарный лист
Оторван только что и белоснежно чист.
А что уже я исписал листок
Упрямо улетает на восток.