Урок перед сном
– Наносказки… Может быть, няни сказки? – спросила племянница.
– Нет, нано! Это как разделить что-нибудь, что ты знаешь, на… на…
– На тысячу!
– В общем-то, да, но три раза.
– Три раза?! Как это?
– Вот ты, к примеру, ростом в метр…
– Дядя Виталик говорит, что с кепкой…
– Не обращай внимания! Разделим тебя на тысячу – получим миллиметр…
– Миленький метр? Класс!
– Не миленький, а маленький… Ты станешь ростом с муравья. Затем если муравья разделить на тысячу…
– То выйдет муравейный муравей!..
– И совсем нетушки! Муравьиный! И не муравей вовсе, а микроб! Рост микроба примерно микрометр…
– А смотрят на него через микроскоп!
– Точно! Теперь мы делим микроба еще раз на тысячу…
– Что, и у микробов бывают микробы?! Бедненькие! Кто же их лечит?
– Они сами справляются со своими врагами – вирусами-бактериофагами. Не всегда, правда, получается, потому что бактериофаги для них крупнее (вроде мышей для нас)… Но сейчас давай не об этом. И микробы, и вирусы собраны из молекул-кирпичиков, как твой конструктор лего. Эти-то кирпичики для всего живого имеют размеры около нанометра.
– Твои сказки такие маленькие?
– Ну, не все. Просто в сказке на ночь главное – не уснуть до ее конца.
– А потом ты из своих сказок сложишь книжку?
– Не знаю еще. Я постараюсь из них сложить твое детство…
Былая жизнь
Убежала бусинка и блестит под столом.
Елочная иголочка рядышком лежит… Самозванкой блеклою и тупою обозванная двумя сцепившимися английскими булавками. Обозванная, но еще живая.
Мягкая хлебная крошка ее жалела-жалела, но со временем зачерствела. На нее наступили – и ее доброе сердце рассыпалось в прах.
Иногда к бусинке и иголочке прилетал мебельный жучок. Но он был маленьким и ничего не помнил о празднике…
Офеянный славой
– Какой ты славный, малыш! А когда вырастешь, станешь еще лучше! Мир будет принадлежать тебе, ты проявишь свои таланты, покоришь вершины, освоишь науки! Я хочу подарить тебе… Ой!!!
Маленькая, не больше ладошки, фея с трудом выползла из-под обломков печенинки. Потом увидела помятое платье и со слезами на глазах продолжила:
– …Я все-таки подарю тебе любовь! Пусть ты и будешь ее терять, как ныне печенье, и женщины будут плакать от тебя… и тебе будет горестно и невыносимо одиноко на высоте своих достижений… Для того чтобы стать самым счастливым на земле человеком, тебе надо будет просто молча держать за руку плачущую девушку, пока улетает твой последний самолет. Но догадаться об этом ты должен сам!
Феечка попыталась подняться в воздух, но ушибленное крылышко так болело, что ей пришлось помогать себе веером, чтобы дотянуть до форточки, где она и исчезла.
Блины с припеком
В этом королевстве королева любила печь блины.
С утра король от тоски уезжал на охоту; первый министр, скрипя зубами, подписывал отгулы повару и кухонной прислуге; фрейлины, хохоча, катались на велосипедах; принцесса, дабы не скучать, играла с тайным советником в прятки, а он, вместо того чтобы искать девочку, пытался в бинокль рассматривать дым из королевской кухни. Ибо замок был заперт и мост через ров поднят.
Поздним вечером каждый получал свой блин: король – густо намазанный икрой, принцесса – со сгущенкой, дочка привратника – с капелькой меда, а ее любимый чижик – малюсенький блинок размером с принцесскин ноготок.
Королева же несколько дней кряду была до невозможности весела, но временами краснела до кончиков ушей…
Что еще она делала в этот день, никто не знал.
Клавины дочки
Их было много. Иногда меньше, но тогда их любили чаще.
Те, что жили в центре, были избалованы или затюканы.
А вообще все они были какие-то одинаковые, тупые, прогнувшиеся… на паре из них можно было нащупать выступы (бородавки?!). Хотя нет, некоторые были крупнее и могли влиять на остальных – при этом последние менялись: становились повыше, взрослее. Правда, самые крупные были строги и все время старались рассадить их подальше друг от друга.
Иногда крупные действовали сообща, и тогда мелкие заговаривали на другом языке (но не все – верхние и те, что считали себя правыми, не любили меняться: им не нравилась словесность, они по-прежнему выводили цифры и изъяснялись знаками).
Когда было непонятно, чего от них ждать, – били крайних, и они нудно отзывались: QWERTY… или ЙЦУКЕН…
Их обижала подобная перекличка, но они прощали всё, когда на рассвете, просыпаясь от нежных прикосновений, три из них – подружки-соседки – начинали по очереди выпевать: люблюлюблюлюблюлюблюлюблю…
Четверо и один
“Тук-тук!” – тоненькие подружки всегда ходят парой.
“Тук-тук!” – они не торопятся и всегда ждут, когда, шаркая и скрипя, их догонят два старых друга.
Они знакомы уже давно, их прогулки стали привычными. Особенно им нравились скверы, парки… Очень весело было проходить вдоль детских площадок… Бывало, часами они скучали на лекции или изредка дремали в темноте кинозала…
Но сегодня они спят дома. Точнее, не спят, а делают вид, боясь самим себе признаться, что после того как, удаляясь от них, прошелестели колеса каталки, они долго никому не будут нужны…
Лишь изредка покой двух стройных палочек прерывается поскрипыванием стоптанных ботинок. И таблетки от бессонницы, валяющиеся на полу, уже никому не помогут…
Самый старый ученик
Все удивлялись. Никто не понимал, зачем ему это.
Препятствий не чинили, не гнали и даже поили чаем. Разговаривали. Сначала из вежливости. Потом из любопытства.
Он был занятным и чуточку смешным.
Ему хотелось помочь. Да разве жалко было дать старику потрепанную книженцию, когда у каждого в самой задрипанной трубке были закачаны тысячи томов?!
Он соглашался с тем, что читалки – лучшее в истории изобретение, но трясся от удовольствия, листая страницы.
Никому в доме не нужная уже лет десять книга становилась в его руках какой-то необычно значимой, составной частью чего-то важного и, очевидно, единственной в своем роде.
Поневоле заражаясь нелепым восторгом, бывало, находили в доме еще книгу-другую. Тогда его усы грустно обвисали, и он покидал дом, не взяв ничего.
В библиотеку ему была нужна именно ПОСЛЕДНЯЯ КНИГА, ведь она несла в себе нечто такое, с чем не могло справиться даже время!
“Только выживший может научить побеждать…” – твердил упрямый старик, идя к очередному дому.
Выборы с перебором
В некотором королевстве по воскресеньям отлавливали принцев и принцесс. Все это уже знали – можно было бы спрятаться, отсидеться дома. Но уж так хорошо было в королевском парке, так щекотно было побегать по сверкающей алмазными каплями траве, что каждый надеялся на удачу, что сегодня поймают не его.
Но каждый раз кого-то ловили. Делали это по-разному: зимой фрейлины с золотыми повязками на рукавах подманивали глупышек сахарной ватой, летом канцлер-избиратель красил свою бороду в зеленый цвет и сидел в кустах в засаде. Когда у придворных от беготни за малышней начиналось сердцебиение или появлялись мозоли на пятках, поступали проще: открывали дворцовые залы, на каминных экранах пускали мультики, а потом на собравшихся поглазеть детей набрасывали сеть-паутинку. Вот уж было веселье и пыхтенье!
Конечно, народу попадалось больше, чем надо. Тогда король, сдвинув корону набок, ставил мальчишек вокруг трона и начинал считать:
Каша, булка, сахар, чай…
Что ты кушал? Отвечай!
Что ты съел за бабку с дедом
И за киску за обедом?
За собачку?.. за ворону?..
Позабыв про оборону?
Сжать забыв покрепче зубы
И едой измазав губы?
Я не ел уже полгода!
А кто ел – тот будет вОда!!!
Королева же рассаживала девочек по диванным подушкам и, указывая на каждую веером, капризно заводила:
Я и ты идем по лужам.
Садик нам с тобой не нужен!
Нужен папе, нужен маме…
Пусть гуляют там в панаме,
Засыпают в тихий час.
Не берут с собою нас.
Не хотим туда ходить!
Кто ходил – тому водить!
Как только пересчет заканчивался, вставал герольдмейстер, брал за руки погрустневших мальчика и девочку и громогласно провозглашал:
– Да здравствуют Те, Кто Не Чета Другим!
Тотчас же королевская чета радостно срывала с голов короны и швыряла их избранным детям. Новые король и королева уже ревели в голос и совсем не хотели поднимать с пола гнутые и поцарапанные венцы. Придворные и знать пытались успокоить их, но топот убегавших на свободу детей заглушал мудрые слова:
– Закон есть закон! Потерпите. До новых выборов всего неделя…
Непростительные вещи
– Простите меня! Я, гав-гав, больше никогда так не буду!
– Будешь, еще как будешь! Это ведь не первая тапочка, что ты съел?
– Я тогда честно признался! И прощения попросил.
– Неправильно, мяу, ты поступил. Надо было делать вид, как я, что я здесь ни при чем…
– Ты-то здесь при чем? Неужели тоже хотел съесть ту тапку?!
– Я в нее написал…
– Написал?! А я съел?..
– Ну, я, мяу, тебя не просил… Хотя… нет тапки – нет проблемы… как у тебя сегодня…
– И что мне делать?
– Доесть остатки… Мяу-у!!! Домофон! Ты хоть хвост подожми, сделай большие глаза, намочи их слезой… Куда?! Вот дурак! Кому нужна эта пыльная мармеладка?
– Я ее украл – я и верну! И за это мне простят разодранную тапку…
– За это тебя… накажут вдвойне! Пойду-ка я, пока тебя ругать будут, блинок еще украду… Все равно на тебя, несмышленого, подумают!..
Уши фотографа
Крокодил Гена, Чебурашка и старуха Шапокляк отправились в отпуск.
Нагулявшись и отдохнув, они захотели сфотографироваться на фоне природы.
Гена взял фотоаппарат – и тут же выронил его из коротких пальцев.
– Скользкий он какой-то! – обиделся Гена. – Не для меня.
Шапокляк схватила фотик, да только и у нее ничего не вышло: пальцы цепкие, но неловкие и длинные, мимо кнопок промахиваются.
– Не женская эта вещь! – сказала и отпихнула.
А вот у Чебурашки все получилось. Подошел он к аппарату, обхватил его нежно своими мягкими ушками, привстал на цыпочки и дотянулся лапкой до спуска.
Всем очень понравилось фотографироваться. Крыска Лариска даже научилась выпрыгивать вместо птички при съемке.
Лишь Чебурашку никто снять не сумел, зато остались от него в каждом снимке округлые мохнатые уши по бокам. Но он совсем-совсем не обиделся:
– У меня не особые потребности. У меня особые возможности.