До сознания доходит мысль, что он жив. Но Иван никак не может понять, почему без конца с острия сосулек, срывается вода: кап, кап, кап… Весна? Нет, сейчас, точно, на улице осень.
К шахтёру снова приходит состояние между явью и сном, между озарением и бредом. Он в сотый раз оказывается в одном и том же месте – пытается проползти по узкому, почти непроходимому тоннелю, заполненному кабельными проводками и десятками разных трубопроводов. Ивану кажется, что его навсегда замуровали в этом ограниченном пространстве, где никогда не бывает ни тепла, ни света. А, самое главное, закончен приток свежего воздуха. Иван понимает, что умирает без струек живительного кислорода.
И в этот момент он начинает выходить из своего полусна-полузабытья. Кап, кап, кап… Откуда это проклятое капанье ?..
Нестерпимо хочется, чтобы наступил рассвет, оголилось солнце, послышался голос жизни – щебет птиц, людская речь, случайные посторонние, но живые звуки… Но снова все начинается с неумолимого, как гвоздь в доску: кап, кап, кап…
Прожитая жизнь вкатывается отдельными клубочками нитей – будто из других миров. Иван пересиливает себя и, потянув кончик одной нитки, вдруг чувствует, как вроде начинает разматывать какой-то моток. Но вскоре тонкая нитка неожиданно запутывается и теряется. Вместе с ней блекнет и уходит на нет всё его прошлое. Будто у человека никогда не было собственной жизни…
— Дядь Ваня!.. Ну, дядечка Ваня! — и следом назойливое «кап, кап, кап» …
Он снова начинает плутать в забытье. Ощущает себя окруженным бесконечной толщью воды. Дышать совсем нечем. Вдобавок царит тягостная тишина, в которую изредка вклинивается знакомый голос: «Ну, дядечка Вань! Ты живой? Посмотри ж на меня!»…
Наконец, сквозь полуоткрытые веки проникает подобие света – оно свито из тысячи невидимых мотыльков, бьётся совсем рядом, колет глаза. И тут вдруг начинается реальная жизнь.
Иван окончательно понимает, что находится под землей. В шахте. Знает точно, что над ним мощная полукилометровая твердь. Не открывая глаз, прислушивается, пытаясь понять, кто находится возле него. Сначала уловил, а потом узнал почти мальчишечий голос, не устававший повторять: «Милый дядечка Ваня!..»
Так это ж Равиль! Иван, не шевеля телом, разомкнул веки – боясь, что сейчас почувствует в себе неимоверную боль. И снова почти рядом: кап, кап, кап… Теперь все понятно: это с кровли штрека сочится грунтовка. Значит, в шахте остановлены все «лягушки» – насосы, откачивающие пластовые воды…
Равиль не заметил, как старый шахтёр открыл глаза и даже пошевелил головой. Парень сидел, полусогнувшись, в каске, на которой мутно высвечивал фонарь. Тощее тело судорожно вздрагивало.
Иван расслышал слова: «Ну, как же так, дядя Ваня? Нас ведь теперь никто не выручит…». А потом совсем непонятное, как молитвенное причитание: «Эби сенелем! Син мине ишет эсенме?..».
Иван медленно отвел отлежалую руку. Фигура напарника встрепенулась и приблизилась к шахтеру. Слабый лучик света скребанул глаза.
— Живой я, Рава! Живой! Только скажи: давно без сознанки?
Парень вскочил на ноги.
— Ой, дядя Ваня! Точно не знаю… Наверно, давно… Может быть, сутки… Или больше… Я уже сильно захотел есть…
— Ладно! Сейчас не до того… Нацеди мне малёхонько воды… Душа вся поиссохла. А без еды можно прожить долго…
Он вспомнил, как перед самым концом смены, когда большинство мужиков уже направлялось к подъёмнику, ему-дураку взбрело в голову показать молодому рабочему (он же практикант из института и попутно сосед по подъезду) место своей повседневной работы в лаве. Позарез захотелось высоким рабочим штилем дать наказ безусому ёжику или пингвину, как кличут в шахтах такой неоперившийся народишко.
Это была последняя шахтёрская смена Ивана – завтра он начнет жить совсем по-другому графику – по заслуженному статусу пенсионера…«На бутылёк» после смены соберётся вся его бригада, есть у них заветное место у березняка за шахтой. И по-мужицки отметят уход Ивана на покой. А он после стакана водки должен символически распрощаться со своей робой, то есть «сжечь шахтёрки». И уже вся прожитая жизнь и эта лава окажутся далеко позади. Короче, станут рядовой историей…
Иван припомнил, как полусогнувшись, но споро они добрались до места. На выработке слева выпирал массив угля – забой лавы, справа, красуясь, громоздились опоры проходческого комбайна, поддерживающие наполовину закреплённые своды уже пройденного участка.
— Вот, Рава, смотри, что напридумывал человек… Какое чудо сотворили людские мозги. Пашет за семерых и ещё за того парня… Я сам…
И не договорил. В этот момент раздался резкий грохот – словно внезапно набежал электровоз. И всё… Такое бывает при взрыве или при резкой сдвижке подземных пластов…
Слава богу, обошлось без пожара. Значит, не взрыв. Иначе бы в воздухе стояла смолистая гарь после съеденного метаном кислорода. Да и души Ивана с Равилем уже осваивались с высокими небесами… Но от этой мысли не прибавилось оптимизма – воздух был затхл, без намёка на какое-либо движение. Значит, вентиляция в шахте обесточена, а это дурной признак…
Равиль заметно ободрился. Даже, повеселев, спросил:
— Как нам теперь?
Признаться, Иван, отработавший под землёй почти весь отпущенный ему рабочий век, не знал ответа на этот коварный вопрос. Но собрался со словами.
— Нет, наверно, силы, которую б не одолел человек. Давай вместе покумекаем. Надо двигаться туда, где могут быть люди… — Помолчал и, показалось, что-то вспомнил, — а ты чего там бубнил про «синелем»?
Равиль смутился, но быстро справился:
— Это я мысленно обращался к бабушке Фариде. Думал, что она меня услышит… Она ж у меня одна на свете, а я у нее единственный…
— Конечно, услышит бабка… Как бы не так!.. — подумал Иван.
В голове шахтёра складывалось два варианта возможного пути к спасению. Иван прогонял в голове каждый шажок их возможного манёвра в кромешной темноте. В конце концов, голова выдала решение: пробираться тем же коротким путем, которым сюда пришли. Там давно отработанный штрек. Почти на всём пути стоят деревянные опорные стойки. Иван подсознательно доверял дереву больше, чем современному крепежу. Деревяшки, наверняка, выдержали давление верхних пластов. По другому пути можно было бы идти во весь рост, но он был длиннее и там не исключены огромные завалы или сплошные перемычки…
— Значит, так, Рава… Я пошёл на разведку, а ты остаёшься тут один. Будешь за главного! По крайней мере, тебе здесь хуже не станет… Дай я тебя расцелую!.. Мало ли чего…
Иван прислонился корявой щекой к мягкой щеке Равиля, обнял его. Слабеющий свет фонаря выхватил округлившиеся глаза парня.
— А вы вернётесь, дядь Вань? — со страхом и надеждой спросил Равиль.
— Ты что, парень? Сомневаешься во мне? Иначе зачем иду? Разберусь с дорогой и в тот же миг за тобой…
— А это? — показал Равиль взглядом на оставленную Иваном «черепаху» – самоспасатель с дюралевым ранцем.
— Он мне теперь только в тягость.
И осторожно нырнул в кромешную темноту. Только б не напороться на завал в каком-нибудь узком месте… Тогда надо начинать поиск к спасению с начала. Ступал осторожно, почти наощупь. Пот заливал глаза. Неожиданно показалось, что попал в ловушку – груды угля и породы преградили путь. Но Иван инстинктивно просунулся в небольшую щель на самом полу штрека. Здесь не хватало воздуху, но он полз и полз. Старался не думать ни о себе, ни об оставшемся у комбайна парне. Иван мысленно тянулся к спасительной соломинке. Но та, стерва, всё ускользала и ускользала от него…
И вдруг он представил, что находится не на глубине пятисот метров, а попал в благостную пору, когда всё живое томится в наслаждении середины лета. Покрытая зелёным одеялом земля растворяется в июльском зное. Хорошо ещё, что близость тайги сдерживает напор горячего солнца. Деревья глубокими корнями вытягивают соки земли, гонят их через себя – через стволы и ветви до самого вершинного прутика. Этим соком кормится и поится весь лес, а излишки влаги уходят в широкий воздух, отчего волнами растекается терпкая духота древостоя, перемешанная с ароматом трав, срезанных на примыкающих к лесу полянах… Среди душного дня виднеется подпирающий облака лес с муравейными кучами у корявых комлей берез. Темными фонарями среди крон повисли птичьи гнезда. Ушей касается шелест осиновой листвы, и горло саднит смолисто-сырой хвойный запах, какой в концентрированном виде опустится вечером на берег знакомой с детства реки…
И не заметил, как выбрался из проклятой щели, усеянной пылью и штыбом –крохотными кусочками угля, и уже на четвереньках одолевает свой дальнейший путь. Маячивший перед глазами кружок фонарного света неожиданно упёрся в широкое пространство. Иван хорошо знал это место. Он поднялся, выпрямился, попытался вглядеться в бескрайнюю черноту. Дальше могли быть новые преграды, но переждать сподручнее пока здесь – хотя бы можно встать в полный рост… Иван осторожно, почти на ощупь обследовал площадку нового прибежища и понял, что две ближайшие стойки надломлены – одну надо срочно поменять… Пополз назад.
…И снова явилась картина далекого детства. Он идет по тропинке, пронизывающей осиновый подлесок. В стороне бухнут молодые калиновые кусты, успевшие сбросить молочную пену цветков. Изредка тянется черемушник, увитый изумрудными ожерельями хмеля. Стволы деревьев понизу заполонила густая папоротниковая поросль, из неё широкими ладонями поднимаются листья переспелых пучек. За свежей валежиной дерево, поваленное грозой. Возле него семьями растут молодые саранки, обсыпанные сиреневыми завитками… И почему-то неожиданно явилось то, чего у него никогда в жизни не бывало: на поляну выбегает пацанёнок – это Равиль, а за ним медленно и по-своему величаво ступает костлявая бабка Фарида. Равиль в белой прозрачной рубашке, машет ладошкой проплывающим облакам, а Фарида стоит в стороне, прикрывая глаза от солнца кривыми пальцами. На ней розовая длиннополая рубаха с оборками, поверх – синий приталенный камзол с жёлтой оторочкой. На голове вышитая бархатная шапочка – калфак, обшитый серебристыми блестками. Ну, настоящая красавица в металлических украшениях – цепочки, серьги, браслеты, блескучие накосники. Вдобавок на ногах оранжевые ичиги на мягкой подошве… Иван даже прыснул смехом от неожиданной мысли: Фарида ведь, если разобраться, не намного старше его, а, может, даже ровесница… Надо ж!
Когда он появился перед Равилем, тот встретил шахтёра радостным возгласом:
— Дядя Ваня, а нас услышали! Понимаете, они знают, что мы живы!
— Кто? Кто, Рава? Ты не шуткуй так. Сейчас вся напруга и связь в отключке… — А сам подумал, что парень от пережитого сломился и его начало колбасить.
— Я, дядя Ваня, про свою мобилу… Я ее в раздевалке машинально в карман робы сунул… Но до этого никому, клянусь, не попытался звонить. Знаю, что бесполезно… А когда вы ушли, написал бабушке эсэмэску… И представьте: тут же ответ пришел от них… Правда, рваный какой-то…«…оняли, живы, дер…»
Иван тыльной стороной ладони смахнул со лба крупные капли пота.
— Паразит ты, пацан!.. Во-первых, грубо нарушил все правила техники безопасности. Во-вторых, а это главней всего, скрыл от меня! Я тебе такого вовек не прощу. Понял?.. Но если не врёшь, то держи в уме: там знают, что мы живы… И мы, выходит, обязаны держаться до конца!..
Фонарь на каске Ивана предательски тускнел. Почти в вязкой тьме шахтёр отыскал пруток гибкой проволоки, сделал по петле на его концах. Потом выбрал на ощупь одну из оказавшихся поблизости стоек и охватил её удавкой. Коротко приказал:
— С богом! Следуешь чётко за мной! Уловил? След в след…
Обратная дорога ему была знакомой. У образовавшегося лаза Иван накинул свободную проволочную петлю на резиновый сапог. Снова скомандовал:
— Подталкивай деревяшку, а то доползу без конечности…
Равиль старался, как мог. Иногда излишне рьяно давил на конец стойки. Шахтёр же боялся одного: как бы петля не соскочила с ноги вместе с сапогом. Тогда парню отсюда уже не выбраться… Поэтому, сплевывая хрустящую на зубах пыль, негромко произнёс:
— Не торопись, Рава. Скоро будет половина пути. Думай, как со своей бабкой завтра пойдешь по грибы, какие у вас нынче яблочки в саду… Думай о хорошем!.. А о том, что с нами может случиться, не бери в голову! Такие мысли только убавляют людские силы…
Наконец, они выползли из своего спасительной расщелины. Свет двух несильных фонарей изредка пересекался, обшаривая пространство штрека. Иван выставил новую стойку рядом с той, что, наверное, треснула при обвале. Равиль старался помочь шахтёру.
— Я вот тебе сказал «с богом!»… А ты веришь какому-нибудь богу?.. Или молодежь теперь питает доверие только к одним баксам?
Равиль ответил не сразу.
— Не знаю… Два раза за жизнь был в мечети… И всё… Если окажемся наверху, значит, он есть… Пересмотрю себя… Я ещё не готов ответить. Но, наверно, есть…
И в это время там, где они находились всего несколько минут назад, что-то тяжело ухнуло. Сотряслись стены оголённой породы. С шуршанием посыпались, тычась в каски, мелкие камешки.
— Боися! — крикнул надрывисто Иван и заломил голову парня так, что его тощая фигура оказалась накрытой могучим телом шахтёра.
В шахте окриком «боися!», сходным с морской командой «полундра!» опытный шахтёр обычно предупреждает других о надвигающейся опасности. И тут, когда угроза близкого обвала миновала, Иван высвободил охваченного кашлем Равиля из-под себя.
— Видишь: не выдержал верхняк. Ждал, когда мы с тобой пройдём это место… А ты говоришь: сильно проголодался… Вот после и подумаешь о Боге!..
Парень уже научился понимать смысл многих слов, которые циркулируют только в шахтёрской среде. Он представил, как совсем рядом обрушился верхний элемент крепи, которую местный народ величает ещё «огнивом». Сначала ничего не ответил, потом с некой осторожностью произнёс:
— Я читал, один человек три недели не ел… Можно и больше… В общем подумаю над вашими словами…
— Ну, пошёл парень фантазии крутить… Ты не каждое мое слово пихай в голову. Учись отсеивать из того, что балаболят другие. Знай: в людских словах много всякого мусора.
Они выбрали место посуше, улеглись. Четыре уха, остро вслушиваясь, словно ждали сотворения какого-то чуда. Но стояла мертвецкая тишина. Равиль не лез к Ивану с вопросами, больше молчал. Тот тоже не часто подавал голос. Какое счастье бы сейчас, думал он, «посушить лес да поровнять спину», то есть не валяться на холодной постели из смеси угольной пыли и влажного штыба, а протянуть ноги и уснуть на еще тёплых шпалах или пахучих распилах, только что доставленных в шахту с поверхности земли…
… А время ползло медленно и зловеще. Два живых существа в нем уже почти не ориентировались. «Моторола» не фурычила совсем – «сел» аккумулятор. Да и бесполезно бы здесь надеяться на мобильник. Это по какому-то невероятному совпадению пространственного перемещения и отражения волн в эфире Равилю удалось дать знак о себе и даже получить еле понятный ответ… Вот и весь фокус.
Невольные пленники подземелья иногда пытались о чем-то заводить беспредметный разговор. Потом один уходил в дрёму. Другой сидел или лежал в темноте, иногда вытягивал руку, осторожно касаясь ладонями холодных и осклизлых стен. Или отходил в ту сторону, куда штрек должен был тянуться к главному стволу шахты. Но дальше никакого прохода и ни пролаза. Все от пола до того места, где могла находиться крепь, оказалось под завалом угля и рваных кусков породы. И было неведомо, как далеко простирается этот проклятый подземный кляп.
Теперь они совсем потерялись во времени. Прошли ещё сутки, двое или больше –этого никто из них не знал.
— Ты, Рава, медленно моргай!
— Не понял…
— Спать, говорю, надо больше. Беречь силы. И не покидай надежды…
— Не получается, дядя Ваня …
— Тогда девчонок своих в уме пересчитывай! Скорее сон накатит…
— Какие девчонки? У меня всего одна была… Дашка… И та с родителями в Калининград умотала… Даже поцеловаться не успели… Мне с женщинами, дядя Ваня, не везёт.
— Ишь ты! С женщинами… — ухмыльнулся Иван и про себя подумал, — я б твоей Дашке показал место в жизни…
Так и перекидывались незначащими фразами. Но опять больше молчали. Иван не пытался рулить – пусть парень сам разберётся в сложившейся ситуации. Главное, что обоих не покалечило… И пока ещё живы…
Но однажды Равиль неожиданно спросил:
— А верно, что вы первыми вышли бастовать на нашей шахте?
— Было, было, Рава, такое. Только много воды утекло с тех пор. В волю подрал я в те поры глотку. Считал, что советская власть довела народ до ручки. Ездил даже с братвой в Москву. Каску, помню, о бордюр возле Дома правительства вдрызг измолотил. Мы там надеялись, что рай скоро наступит… А вышло чуток по-другому. Вот шахта, к примеру, наша сначала по рукам пошла. Хорошо, что к нормальному человеку попала. Повёл по нужному руслу дело товарищ Бабичев. Видел, как старьё в темпе меняем? Крепи ставим по последнему слову техники… Наш красавец в забое появился благодаря этому. Только, Рава, у меня все больше сомнений в душе копится…
И замолчал, словно устал от навороченных им слов.
— Оно и должно быть так. Прогресс ведь. А то бы вы никогда не разогнулись с отбойным молотком…
Четко обозначилось недовольство Ивана. Он сначала вроде как продул ноздри.
— Ты, Рава, про молоток промолчал бы! С ним мой отец под землёй всю жизнь провёл. И я четверть века не вылазил отсюда. Жалостливо, что не удалось мне на таком «бобике», как наш, по-настоящему поработать. Молодая смена вроде тебя пришла, умеет на нужные кнопки давить…Я ж не случайно повёл тебя к нашему красавцу. Ты видишь, кем заканчиваю жизнь возле твоего прогресса? А ведь был в давние времена знатным гоблином – передовым проходчиком… Кадровички не успевали менять мои фотки на «Доске почета», а теперь оказался рядовым «грозом» – высокое-превысокое звание горнорабочего очистного забоя! Да, что я всё про себя! Ты лучше брось взор на других наших мужиков.
Иван подышал часто-часто, зло сплюнул в черную пустоту и закончил свой монолог:
— Чувствовал, Рава, я себя тут раньше хозяином, хоть и платили поменьше нынешнего… А теперь – никто я! Одним словом, чурка с глазами…
Равиль уловил недосказанную горечь в словах старого шахтёра. Особенно после того как тот резко отвернулся в другую сторону. Больше на производственную тему Иван ни разу не заговорил, а Равиль долго жалел, что, не подумавши, закинул вопрос о забастовках на шахте.
Ещё Иван старался обойти всякое упоминание об еде. И о голоде. Он знал, что этого червяка расшевеливать тут никак нельзя, съест заживо, навалившись дурными думами и воспоминаниями. Хотя и прошёл переломный момент, когда втянулись они в состояние, при котором к пище начинает расти внутреннее равнодушие…
«Ха! Равнодушие!» – усмехнулся Иван, вспомнив, как поймал себя на постыдном факте. Сунул недавно в карман «шкуры» – потертой шахтёрской куртки палец и обнаружил забытый кусок тетрадного листа, в которой дочь Нина, готовя отцу «забутовку», завернула шмат сала и две поджаристые котлеты. Не успел расправить бумагу, как от неё пахнуло знакомым домашним теплом и кухонным жиром. Рука сама по себе скомкала лист и в один миг отправила комок в рот. Иван жевал бумагу жадно и быстро, по-звериному. Понимал, что этого делать нельзя, но ничего поделать с собой не мог. Проклятая плоть оказалась сильнее человеческой воли. Надо бы половинкой нечаянно свалившегося фарта поделиться с пацаном. Но мысль подсказывала: «не могу и не надо, от этого будет только хуже!». Он, больно задыхаясь, проглотил тот проклятый сухой комок. И больше старался не ворошить в себе воспоминания о происшедшем…
В какой-то момент Равиль подал голос:
—А чё вы, дядь Вань, дотрагивались до моей руки? Проверяли; живой ли я?
Иван слабо пошевелил губами:
— Это не я, Рава. То были «машки».
— Какие Машки-Наташки? — а сам подумал, что у шахтёра начали заходить шарики за ролики, чудится всякое старому человеку…
Но Иван откликнулся вмиг и с полным пониманием:
— У нас так на шахтах крыс зовут. Понял? Они тут во все времена возле нас обитают. Под землю разными способами проникают и приживаются навсегда. На божий свет больше не выходят, тут же плодятся и помирают.
— Это ж очень опасно! — напрягся Равиль.
— Не скажи, Рава. Наши машки – считай, шахтёрский талисман. Слышал такое слово?
— Знаю. Только не понимаю, чем здешние крысы отличаются от тех, что живут на-гора.
— Наперво запомни, что машек тут пруд пруди. Есть и такие, что тебе вовек не снились. В длину сантиметров по двадцать-двадцать пять. Понял? И все почти ничего не видят. Если услышат звук или увидят яркий свет – сразу бегут и прячутся. Но с нашим братом всегда уживаются. Едят то, что мужики после перекусов выбрасывают. В общем, это наши подземные санитары. И запомни: не бывало случая, чтоб живого человека они тронули…
— Теперь я начинаю соображать, что к чему. А то подумал, почему у вас пальцы такие теплые…
— Хе-хе… Так это, Рава, была машкина мордочка, принюхивалась, выходит, к тебе. Теперь ты свой для неё. Так что сильно не бойся! У нас даже суеверие такое есть: если крысы находятся в забое, значит, забой в безопасности и, главное, при деньгах.
Высказался, передохнул и закончил:
— Они ведь, Рава, живут в непосредственной близости от забоя и следуют вслед за движением выработки. В заброшенных штреках ты их вовек не сыщешь – там нечем поживиться. А с нашего стола много чего перепадает. Случалось, что они добирались и до забутовок, которые «плохо лежали». На этот счёт у мужиков есть целая наука, как сохранить под землёй свой харч!
— Вот это – да! — вздохнул Равиль.
А Иван, казалось, был безумно рад, что нащупал интересную для разговора тему.
— Ты даже не представляешь, как разные органы чувств развиты у этих тварей. Машки чувствуют запах метана, улавливают звуки, которые не может поймать человеческое ухо. Понял? А при опасности ведут себя тревожно, громко пищат и быстро покидают участок. Если вдруг машка запаниковала – это тебе верный сигнал уносить ноги вслед за ней. Я тебе потом расскажу про то, как машки помогали шахтерам избежать трагедий.
— Чего ж тогда не подсказали они нам об аварии в шахте?
— Этого не скажу. Но, скорей всего, народ сам виноват. Носимся, как угорелые с разинутым ртом. Не вникаем в окружающий мир, больше собой заняты. А ведь могло быть, что подавали нам машки какой-нибудь знак. Только мы его проморгали, Рава… Всё понял?
Через какое-то время, коснувшись пальцами впалых щек, Иван по длине щетины догадался, что прошло больше недели, как они угодили в подземное заточение. И надо ж случиться: в этот самый момент в глуби кромешной темноты послышались далёкие глухие стуки. Иван и Равиль встрепенулись одновременно.
—Там люди! — почти закричал Равиль.
Иван соскочил со своего лежбища и попытался дать о себе знак – куском породы дважды саданул по металлическому брусу, лежащему на полу. Но раздался лишь слабый и короткий, глухой-преглухой отзвук. Кричать тоже оказалось бесполезно – голос безвозвратно уходил в каменную стену породы, растворяясь в ней, словно вода в промокашке… Но какое счастье: из далекой глуби в ответ тоже донеслось два слабых стука!
Дальние звуки постепенно нарастали и приближались, становились всё явственней и внятней. Иногда они замолкали, но вскоре возникали снова.
С этого раза узники подземелья воспрянули духом по-настоящему. Иван старался припомнить старые шутки и анекдоты. Только не все у него получалось. Шахтёр знал, что парень страдает сильнее, чем он. Но у Ивана в запасе не оказалось для такого случая нужных и красивых слов. Он жалел, что за свою долгую жизнь прочитал мало интересных книг и всегда отмахивался от дальних путешествий. Теперь даже вспомнить и рассказать нечего… Тщательно ковырялся в памяти, но выцарапал из головы лишь какую-то несусветную глупость:
— У меня, Рава, прогулов за жизнь набежало больше, чем у тебя упряжек по коловой…
— Чево?
— Ну, трудового стажа по табелю учета времени… У расчётчиков – у них все просто: если пробыл смену под землёй – они тебе ставят кол, в смысле, единицу…
Слышно было, как Равиль усмехнулся и произнёс с появившейся хрипотцой:
— Зато вы здорово стойку к ноге пришпандорили. Я б до такого ни в жизнь не додумался.
… Так получилось, что они оба в те минуты то ли спали, то ли были в забытье. Совсем рядом, как за кухонной стеной, раздался сильный шум. С громыханьем кто-то разгребал куски угля и породы. Пленники соскочили со своих мест.
— Мы здесь, ребята! — закричал Иван, но не услышал своего ослабшего голоса – будто его и не было вовсе.
Оттуда, из-за завала кто-то напористо протрубил:
— Вы здесь, мужики? Живые?
Через долгое, томительное время во мглу штрека хлынул поток электрического света. Вместе с ним туда, где обосновались двое шахтёров, пробирались люди.
Иван, ухватившись за пихтовую стойку, сдавленным голосом выдавил:
— Берите скорее парня! Там у него бабка на-гора заждалась!
Равиль слабо раскачивался на коленях у другой стойки:
— Нет, нет! Он первый! Дяде Ване завтра на пенсию! А мне тут ещё долго работать!..