Фёдор Панкратов, слесарь районного тракторного депо, заболел первый раз в жизни. Вернее, болел-то он и раньше, но чтобы вот так внезапно – такое с ним случилось впервые.
И болезнь-то была какой-то странной. Всё дело было в голове, вернее, в том, что там происходило. Сама голова была на месте, но что-то внутри неё крутилось и переворачивалось так, будто Фёдор только что покинул тренажёр наподобие того, что стоял в городском парке культуры и отдыха и за деньги крутил-вертел вверх тормашками всех желающих.
Испробовать на себе его действие Фёдор не помышлял, ему хватило Петькиных впечатлений.
– Ползёшь как бабка с соседских именин, – сердился он, глядя на пошатывающегося внука, – вот вывернут тебе мозги наизнанку на тех каруселях, и останешься таким… перевёрнутым, – стращал он внука. – Придумали тоже – брать деньги за то, што людям мозги нарушают.
Теперь Фёдору казалось, что он самолично испробовал действие этой «вертушки».
– Вот лягу, – жаловался он жене Вере, – и, веришь ли – нет, быдто я в сильном подпитии – всё внутри кружится-вертится и лечу я, лечу кудай-то в пропасть.
Вера Ильинична, рано состарившаяся, поблёкшая женщина, недоверчиво хмыкала. Огорчения благоверного казались ей надуманными.
«Это надо ж,- думала она, принюхиваясь к мужу, – без бутылки пьяный. Бесплатно и каждый день. И главное, запаха никакого. Чудеса, да и только!»
Чудеса эти случились с Фёдором Панкратовым после того как он последний раз ездил в город к дочери Татьяне. Обратно вернулся больной и злой.
– А-а, курва! – морщась, словно от зубной боли, цедил Фёдор сквозь зубы. – Не дочь она мне теперь! Не дочь!
Выплёвывая гадкие слова, Фёдор что есть сил лупил кулаком по столу, поверхность которого моментально заполнилась мелким крошевом из сахара и битой посуды, сыпались на пол ложки-вилки, осколки чайных бокалов, из перевернутой миски струйкой стекало вишнёвое варенье. На шум из соседней комнаты высунулись жена и внук Петька.
– Нету у тебя мамки, Петька! И деда нету! Нету-у! – неистовствовал Фёдор.
Семилетний внук заревел в голос. У Веры Ильиничны подогнулись колени, она осела на придвинутый у столу табурет.
– Ополоумел, старый! Што там ишо не слава Богу?
– Похоронили меня – вот што!
– Кто?
– Танька! Хто ж ишо! – взбеленился Фёдор. – Приезжаю к ей в баню, говорю культурно так, позовите, мол, Татьяну Фёдоровну Панкратову. А мне банщицы в ответ – нету Татьяны Фёдоровны, на похороны уехала. «Чьи похороны?», – интересуюсь. – «Отца Танюша поехала хоронить в деревню», – отвечают и так сочувственно вздыхают. А меня словно кувалдой по башке хватили, стою себе, пень пнём. Они мне: «Мушшына, што вы как в столбняке? Вам же сказано: нету Татьяны!» Не выдержал я: «Дура она, ваша Татьяна, – говорю, – я – отец, живой пока што».
Они и раззявили рты. Говорю им: «Сидите тут, в бане, лоханки дубовые, ничего окромя мочалок и веников не видите». Развернулся и пошёл. Они как заверещали разом: «Хулиган! Отец ишо называется! Такого отца давно пора отправить куда подальше!»
Поехал в общежитие. Еду, а сам думаю: если там она, я ей хайку-то намылю, чтоб знала, как отца родного на тот свет спроваживать. Я ей патлы-то повыдираю…
– Ага, будет она тебя дожидаться! Держи карман шире! Поди, у очередного хахаля отсиживается, – передернула плечами Вера Ильинична и подтолкнула внука к двери:
– Погуляй на улице, касатик.
Дождавшись, когда внук скроется за дверью, напустилась на мужа:
– Чё ей, кобыле, сделается? Сына в детдом спровадила, ни забот, ни хлопот, обувать-одевать не надо. Государство заботится. А у ей только кобели на уме. И в кого она такая халда?
– В кого? В мамашу-покойницу, та была дура дурой и энта такая ж…
Фёдор не любил вспоминать прежнюю жену. Чувствовал себя виноватым в том, что пятилетний Стёпка, шестилетний Венька и двухлетняя Танька лишились матери.
Наталья была вздорной бабой, ругалась по пустякам. Начиная скандалить, швыряла в Фёдора всё, что оказывалось под рукой. В тот злополучный вечер под рукой у неё оказалось полено из заготовленных для растопки дров – им она и запустила в мужа.
Фёдор успел увернуться, удар пришёлся по пальцам левой ноги. Взвыв благим матом, не помня себя от ярости, Фёдор хватил жену табуретом по голове…
Наталью увезли в больницу. Назад привезли в гробу. Два года спустя Фёдор привёл в дом Веру…
– Куда её, кобылу, ни пристраивал, – жаловался Фёдор на дочь, – из кондитерской убёгла, на мясокомбинате ей не глянулось, на ферме – тяжко. Теперь предъявляет – мол, не выучили её.
– Как ишо учить-то? – всплеснула руками Вера Ильинична. – Не в задницу ж толкать учёбу ту! Вон хлопцы, Степка с Венькой, молодцы, людьми стали, а энту в первый класс хворостиной гоняли. Куда годится – кажинный день вопит, брыкается, ботинки надеть не даёт, из дому её не вытащишь.
Бывало, говорю: «А ну, хлопцы, хворостину ломайте, да по ногам Таньку, по ногам, гоните в школу». Неделю гоняли ровно бурёнку на пастбище, пока дурь из неё не вышла. Все одно приходилось караулить – только хлопцы зазеваются, Танька – в проулок и бегом от школы. А теперь её, кобылу, «не выучили»!
Дочь Татьяну, широколицую, крепкую молодую деваху, Фёдор несколько раз возил в город устраивать на работу. Поработав где-нибудь неделю-другую, Татьяна брала расчёт и исчезала. Где и у кого она жила, родители не знали.
Однажды Вера отправилась в город и, зайдя в продмаг, неожиданно столкнулась с падчерицей.
– Ты чего тут? – опешила она, приметив невольный испуг, метнувшийся в глазах падчерицы.
– Я… это, это… мясо домой привезла, – нашлась та, ошарашенная нежданной встречей.
Месяца два назад Фёдор устроил дочь ученицей на новый мясокомбинат. Иногородним там давали общежитие, обеспечивали бесплатным питанием и стипендией. Выпускникам обещали работу. Вера мысленно порадовалась: «Наконец-то девка за ум взялась, поработает годик-другой, себя оборудует – обуется, оденется, а там, гляди-ко, замуж кто возьмёт. Будет всё как у людей, слава тебе, Господи!» И поспешила домой. А дома – ни мяса, ни Таньки…
– Ремнём драть надоть было, – подвела итог Вера Ильинична, – а тебе всё жалко, как же – ребёнок без матери растёт!
– А што – неправда?
– А хто её ростил? Ты-то утром побёг в свой гараж, пропади он пропадом, и нету тебя весь день. Вечером уж лыка не вяжешь, а я с имя, тремя, цельный день валандаюсь. Сколь она кровушки мне выпустила, и-и-и! – махнул Вера. – Уж здоровая кобыла, а не заставишь по дому што сделать.
– Так заставляла бы – глядишь, и научила б чему.
– Заставила раз, нешто забыл? Побелить кухню заставила. Она ведро с известкой на край треноги поставила и сама с того же краю стала карабкаться, тренога вместе с ведром и опрокинулась на неё.
– Не нарошно ж, Вера. Не сообразила, – заступился за дочь Фёдор.
– Куды ведро ставить не сообрази-и-ла, – передразнила мужа Вера Ильинична, – а справку от медэксперта взять сообразила – якобы мачеха, то есть я, её избила. В суд хотела потащить. Стыдоба какая. Я ей: «Таня, дочка, ты што?», а она волчицей глядит.
– Опять двадцать пять! Ай, не помнишь? – то ж Тензиха с заводской проходной подучила её.
– Когда своего ума нет, чужой сгодится, – махнула рукой Вера Ильинична. – А с солдатами таскаться кто её учил? Петеньку вон нагуляла неизвестно от кого.
– У Петьки отец –Тензин Николай, – поджал губы Фёдор.
– Свечку держал, што ли? – не уступала жена. – Ты ж судом ему грозился. Таньке-то семнадцати не было, когда она понесла. Тензиха-то хорошо приспособила нашу дурёху – та ей бутылочки со стипендии таскала, а старая наставляла супротив нас. А тут Николай с армии вернулся. Когда уж они с Танькой схлестнулись, Тензиха-то и завыла волчицей – ей такая сноха вовсе не глянулась. Прибёгла, давай уговаривать, делайте, мол, што-нибудь. А я ей: «Татьяну ты наставляла супротив родителев, теперь хлебай полной ложкой».
– Николай-то всё одно женился.
– А куды ему деваться? Ты ж его застращал. У Таньки уж пузо на нос лезло. Только Петенька не от него. Петенька, глянь, красавец какой, а Тензин на мать свою, обезьяну старую, похожий.
– Танька, знаешь, тоже не красавица, – пробурчал Фёдор.
– С лица воду не пить, ума-то всё одно нет, – констатировала Вера, смахивая со скатерти осколки битой посуды. – Прижала бы хвост да жила со свекровью мирно. Так нет, на чужое горе посмотреть захотелось. Своего мало…
С ожесточением орудуя веником и совком, Вера в подробностях припоминала «вражескую вылазку» Таньки, из-за которой та оказалась на улице:
– Тензихина дочка на поселение к мужу наладилась. Только контейнер отправили, Танька адрес выкрала и вслед письмо: так, мол, и так – пока ты в тюрьме сидел, твоя жена с чужими мужиками валандалась. Та приезжает к мужу, а он ей письмом в нос тычет – вертайся, мол, назад и слушать не хочет. Так и возвернулась с ребятишками. После того они Таньку и выперли из дому. А ты мне её опять на шею хотел повесить.
– Да не её, заразу, ребенка жаль, – сморщился Фёдор. – Петька ж от голода вместо хлеба кусок хозяйственного мыла съел, едва не помер. Нешто мог я пацана ей оставить?
– А меня не жаль? – обиделась Вера.- Петьку мне пришлось бы ростить. Ты день-деньской из гаража не вылазишь, а вечером – уж лыка не вяжешь. За Петенькой присмотр нужон. На Таньку надежды никакой, завеется куда-нито, ищи-свищи.
– Нешто лучше, когда внук при живой матери, при деде с бабкой в детском доме живет?
– Вот пускай она за ум берется и воспитывает дитя. Привыкла на всём готовом. Я с малых лет ишачу, а она и не знает што это такое – работать. Вот где она шлындает? Тебя хоронить поехала? – подбоченилась Вера Ильинична.
– Ладно, ты ишо изгаляться будешь! – окоротил жену Фёдор.
– А ты быдто не знаешь, што Петька матерь ищет, в городе на автобусах день-деньской колесит, надеется случайно встретить – обиделась Вера.
– Да, ладно! Откуда взяла? – вскинулся Фёдор.
– Сосед наш, Бурыся, сказал. Я Петьку третьего дня обыскалась везде, а он, стервец, тайком в город уехал. Вечером Бурыся рассказывает: «Тёть Вера, ваш парнишка в автобусах катается, женщинам в лицо заглядывает. Его спрашивают: «Кого ищешь, мальчик?», а он: «Мамку…».
Бабы кудахчут: «Бедненький, потерялся! Где живешь?..» Тут я его сцапал, он брыкается, верещит, бабы в автобусе в крик: «Што вы делаете, гражданин? Эй, кто-нибудь, вызовите милицию!» А я им: «Успокойтесь, гражданочки! Это наш, деревенский, Петькой Тензиным кличут. Бабка его дома обыскалась, а он тут по автобусам шастает».
У Фёдора нехорошо заныло, засосало внутри, тяжко стало на душе. Хоть и ругал он всячески непутёвую дочь свою, но больше жалел.
Вера, конечно, старалась – варила, стирала, заботилась о сиротах, однако Фёдору казалось, не любила она Таньку – за упрямство её, за то, что похожа на мать свою, которую Фёдор как ни старался, забыть не мог. С годами боль утраты притупилась, но не исчезла, затаилась в глубине души как лесной зверёк. Вера чувствовала это и в периоды его необъяснимой задумчивости делалась злой и раздражительной.
Когда народились совместные дети, Олька и Машка, Вера в позднем своём материнстве любила их всей силой души. Фёдор чувствовал – из-за них не хотела она пустить Таньку обратно, из-за них не хотела забрать Петьку из детдома.
После съеденного куска мыла внук два года провёл в противотуберкулезном диспансере, обследование показало наличие какой-то палочки с мудрёным названием. Потом Петьку удалось пристроить в детский дом, не лишив Татьяну родительских прав. На лето Фёдор забирал внука домой, но оставить его совсем Вера не соглашалась.
Фёдору до слёз было жаль Петьку, но и Веру он тоже жалел, не чужая всё ж таки… Не разводиться же на старости лет, людей смешить.
У самой-то лишнего платья не было – всё детям. Да и хлопцы, Степка с Венькой, что ни говори, благодаря ей, Вере, на инженеров выучились. Сначала, правда, техникум кончили, а уж после армии в институт поступили.
Вера могла бы воспротивиться – это ж помогать надо, посылки какие-никакие соорудить – сальца там, тушёнки, сгущёнки, сухофруктов – сыновья-то оба на дневном. А ещё Ольку с Машкой в люди вывести надо. Но Вера сказала: пусть учатся, поможем. За это Фёдор был благодарен жене и о внуке не настаивал. Подрастёт, может, поймёт и простит…
Ночью Вере не спалось. Непрошеные слёзы стекали по щекам, теряясь в сумеречной глади подушки и не было сил остановить этот солёный ручеёк. Казалось, она давно разучилась плакать, последний раз это было, когда Фёдор за считанные дни пропил скопленные за два года сбережения.
По обоюдному уговору Вера отдавала Фёдору свою зарплату; какую-то сумму он выделял на хозяйство, остальное клал на сберкнижку – Панкратовы мечтали купить холодильник и телевизор.
Как-то вечером Фёдор не вернулся с работы, не оказалось его и у родственников, не появился он и в гараже, куда Вера прибежала ранним утром. Дед Тихон, сидевший на проходной, долго молчал, оглядывая Веру со всех сторон, потом спросил:
– Сколь живешь с им, с Фёдькой-то?
– Второй год, дедушка, а што?
– Ну, стало быть, должна знать.
– А што?
– Запойный он, Фёдор-то.
– Как?
– Так. Запойный. Рисковая ты, гляжу, бабёнка, на троих дитёв пошла.
– Так не пил он, дедушка, ни одного разочка.
– Надоело, значица, трезвенником быть. Ужо вчерась сулился угостить. Стало быть, запил, – подытожил сторож. – Иди домой, девка, нечего бегать почём здря. Нету его тута.
Вера тупо смотрела на сторожа, а в голове словно набатом било: «Запил! запил! а дети? а деньги? Всё ему, ироду…Д-дура! Бежать в сберкассу, может, перехвачу, вымолю не давать Фёдору денег».
В сберкассе только руками развели – сберкнижка-то выписана на Фёдора, – стало быть, он – хозяин, сколько захочет, столько снимет.
Не выдержала Вера, расплакалась, громко, в голос… Кто-то смотрел сочувственно, кто-то осуждающе.
– Шла бы домой, бабонька, чего народ здря смешить, – шелестело кругом.
– А много ль на книжке-то было?
– Чего голосишь-то, сама виновата! Рази можно мужику деньги в руки давать?
– В доме ты хозяйка, али кто? – допытывались в очереди.
– Ты – матерь! Мужик тебе должон деньги несть. А ты, дура, ему на подносе, – накось. Вот теперь накось – выкуси… И хто тебя такому учил?
– Дулю ему, – под одобрительные возгласы окружающих подвела итог немолодая женщина в выцветшем платье. – Ты, девка, своё постанови: если в хошь семьёй жить, деньги –сюда и баста! А нет – плати за то, што варю, обстирываю, обихаживаю тебя, идола, да дитёв! А нет – сам занимайся хозяйством. А то ишь, какой умник выискался, деньги ему подавай! Вот ему! – женщина сделала неприличный жест. В очереди одобрительно загалдели.
Раздавленная горем, еле переставляя ноги, Вера брела домой. С тех пор она словно разучилась плакать.
Не плакала даже, когда узнала, что двенадцатилетняя Танька брала младших, Ольку и Машку, из детского сада, вела на базар, заставляя попрошайничать. Иногда малышам удавалось выпросить какую-то мелочовку «для Тани», но чаще взрослые отмахивались, ругая детей за попрошайничество. Так продолжалось недели две, пока пятилетней Машке не удалось убежать с рынка.
Давно не мочила слезами подушку Вера Ильинична, а сегодня вдруг накатило. И не Танька была тому виной. Фёдор. Не любимый собственными сыновьями, похороненный дочерью, днём он ругался и бил посуду, а теперь стонал во сне.
Вера знала, через неделю-другую Фёдор опять поедет в город и будет ездить до тех пор, пока не найдет свою непутёвую дочь, знала и то, что он втайне от неё помогает Татьяне деньгами, отец всё ж таки, но делала вид, что ни о чём не догадывается.
«Начать бы всё сначала, – думала Вера, смахивая со щёк солоноватые капли, – за Алексея пошла б, хоть он на два годка младше был… Нет, не пошла б… »
Слёзы тёплой струйкой стекали на подушку. Жизнь прошла… ничего нельзя было изменить…