Наталия Самодурова. Рыжий агитатор

Было жарко и тесно. Варя лежала рядом со спящими подружками. Ей не спалось, Тревожно и чуть страшно. Ну, что она скажет завтра этим усталым измученным женщинам, у которых хлопот выше крыши и единственная радость – помолиться, да попросить милости у деревянного лика на образах. Как говорить с ними? О. господи, помоги! Сама она в церковь не ходила. Как же не ходила? А кто Милочку крестил? Она же крестная мать! И кто бы ее крестил, если б не она? Варя с нежностью ощутила маленький теплый сверточек, Милочка. Варя улыбнулась… Да, ты что, тоже мне агитатор! И все таки страшно. И вот она, “учителка, “своим высоким голоском их, взрослых, поживших, уговаривает ? Снимите иконы, это запрещено, это плохо, бога нет, церковь закрываем. Открываем клуб! В ушах не ее голос, а какой-то визг. Неуютно. В соседней деревне все было проще. Там батюшка был такой, что только смех и слезы. Остался без прихода. Вот и ходил по избам, выпивал и что-нибудь клянчил. Там только старушки злобно глядели на агитаторов и сулили им “кары вечные”. Церкви там не было, только часовня, а клуб решили сделать из дома бывшего управляющего. И молодежи там побольше. Собрали молодых женщин и школьников и провели читку о Пасхе и беседу на тему: «Был ли Христос?» После беседы была принята резолюция: «Мы, женщины села, обсудив вопрос о Христе, окончательно убедились в том, что никакого Христа нет… Мы отказываемся от празднования Троицы и будем работать в этот день в поле.” А в Карышево молодой папаша вообще вместо крестин принес своего мальца двухмесячного в избу-читальню, там ему и «красные октябрины» справили, и решили использовать церковь под народный дом… Но там батраков много, и у попа хозяйство большое – зависть есть.
Ой, да сколько у них комаров-то тут! Всю искусали. Встать? Девчат разбудишь.
Стук в окно. Какой то тревожный, хоть и тихий. Потом погромче. Варя вскочила, приподняла занавеску. Маленькая старушка в черном платке показывала жестами – окно, мол, открой. Открыла почти бесшумно.
– Ты вот что, девушка. Тут такое дело. Уходить вам надобно. Мужики обозлились, их старухи наши подстрекают. Сейчас у мельника сидят, выпивают. Потом за вами придут. Бежите вы, по добру поскорее, не ровен час, суродуют. Бежите, девочки , я вас через свой город к ручью проведу, там тропка через лес к Хлыстову. Ничего, ночь светла, глядишь, стяс добежите.
– Да как же, бабушка. Ведь нам в училище влетит. У нас план по агитации. Нам нельзя.
– Вот ваше начальство пущай приезжает и агитирует. А вам скорее бечь нужно. Себя не жалеете, так ребят молодых пожалейте. Мой Петька совсем дурак делается, как напьется. Им из-за вас сидеть, нет уж. Буди девок, кубыть, они поумнее.
Тихонечко пробрались через сени во двор. Бабуля всплескивает руками.
– Да ты что! Белая платье. На-ка. кофту мою, да не маши ты! В Хлыстове оставишь – мне внучок принесет. Всё, вот туда. Бежите с богом. Бабуля перекрестила их и сунула бутылку с молоком и краюху хлеба в Варину сумку. Далеко до Хлыстово, Да остерегайтесь, тут жгучкой все поросло.
Хоть и тревожно было, но втроем весело. Шура что-то напевала, а Варя любовалась красотой вокруг. В Моршанском крае летние ночи теплые и земля другая, ласковая, наверно, чернозем ее прогревает. Ночью вообще мы принимаем мир совсем по-другому, сказочно и ново.
Сильные, молодые, привыкшие ходить, дошли до Хлыстово почти без отдыха. Девчонки стали уговаривать у Шуры остаться, но Варя твердо решила – домой в Ракшу пойду. Всего семь километров осталось, а через овраг и вовсе пять. Вот мои-то обрадуются, уже почти месяц не была.
За Варей шла подружка ночная – полнолунная луна. И все-таки жутковато. Тень то ползет по кустам, то вытягивается неровным силуэтом. Шла, стихи Некрасова вспоминала, потом Пушкина, Тютчева.
Вот и дорожка к оврагу. По ней люди испокон веков ходили, сокращая путь между селами. На душе стало потеплее.
У спуска в овраг стоял кривоватый столб. Кто, когда его поставил, никто не знал. Но прежде чем спуститься в овраг, Варя провела по нему рукой; да, она думала, и все путники его поглаживали, потому и был он такой гладкий, будто отполированный.
-Теперь уж близко, – обрадовалась Варя и вдруг явственно услышала треск сухих ветвей . В нескольких шагах от нее, в густой темноте оврага, ярко зарделась огненная точка, потом ярко вспыхнула: то был костер, и возле него отчетливо выделялись лица, совсем юные, но страшные, лохматые. Теперь она различала голоса и, вглядевшись и затаив дыхание, различала даже смысл разговоров. Это, по-видимому, были беспризорные, о которых дедушка предупреждал ее, чтобы через овраг она не ходила. Как она могла забыть?
Она как можно неслышно повернулась и не пошла, а поползла вверх по оврагу, раздирая в кровь руки о колючий терновник. Было ли ей страшно? В этот момент она не чувствовала ничего.
Через четыре года, когда ее послали в Суханово под Москвой работать в Школе-коммуне для беспризорных, она каждый раз ужасалась, входя в спальню девочек во время дежурства: перед глазами опять стоял овраг, костры и эти, в ее глазах, страшные лица. Так и не смогла заставить себя работать с этими подростками, ушла в обычную школу в деревне Лопатино.
А сейчас она, уже не разбирая дороги, неслась опять к лесу, как-будто только он мог защитить ее.
И вдруг споткнулась о что-то мягкое и теплое и растянулась всем телом на дорожке. Полежала немного и стала подтягивать коленки, чтобы встать. Под ногами было липко и мягко. Вроде как мех или шаль. Боже! уже начинало светлеть, и в неясном полумраке увидела – это лиса, настоящая лиса, как видимо, кем-то подстреленная. Почему не подобрали? Наверно, уползла, раненная и сдохла. И тут силы совсем оставили ее. Спрятавшись за сосну, укрыла голову теткиной кофтой и мгновенно уснула.
Когда проснулась, было совсем светло, ныла рука, видно, надавила во сне. Сначала не поняла, где она. Перед глазами зелень, ветки нос щекочут и так все ярко блестит, что глаза режет. Варя почувствовал, как ноет спина, бёдра и садят коленки.. Она попыталась сделать несколько вдохов и встать. Потом вспомнила, как все было, и, конечно, подумала – как же хорошо быть живой! Как маленькая всю себя ощупала, все ли на месте. А лиса? Была ли лиса, или приснилось. Лиса была там же, на дорожке, а рядом малыш, он еле стоял на слабых лапках и постанывал, глазки мутно-серые – видимо недавно открылись. Он даже не пытался убежать.
Варя вспомнила о молоке, достала бутылку и с помощью платка попыталась сделать что-то вроде соски. И, правда, лисенок попробовал язычком, а потом стал слизывать молоко.
-Вот и славно, сказала Варя, – теперь нас двое, веселее возвращаться.
Но через овраг она не пошла, пошла к большаку, хватит с нее приключений. Пока еще было свежо, но уже чувствовалась близость жары.
Шли, как ей показалось, долго. Варя все боялась за лисенка, выживет ли. Но ему неожиданно повезло. У медно-рыжей Муськи только что отняли котят и (спасибо инстинкту) чуткая мамаша не прогнала чужой красновато-серый комочек, хотя и неохотно. И странная рыжая семья зажила своей жизнью.
Повезло и Варе, погостив день у родных, с оказией, (сосед ехал торговать в Моршанск) отправилась в училище.
Девчонки приготовились к выговору и удивились тому, что выговора не последовало. Видно, дядя Вари, учитель рисования в училище, все уладил. Позже узнала, что даже скандал устроил, зачем девчонок одних посылают по деревням вести агитационную работу. Повезло? Да только три дня спустя к ней подошел Боря Боровиков и просто ошарашил ее,
– Варя, слушай меня внимательно. У нас комсомольский актив собирался. Решили единогласно тебя на роль “бесприданницы” назначить.
– Как? – переспросила она,- куда назначить?
– Наш курс ставит антирелигиозный спектакль по А .Островскому. И решили; ты будешь в главной роли. Подходишь. И голос у тебя вроде громкий и вообще по комплекции.
– Как так можно назначить,- продолжала удивляться она, – я, что Ермолова? Или вы меня с Юлией Солнцевой перепутали. Да, не буду я! Что позориться-то?
– Назначили и будешь, – взорвался он. – Опять нам план по агитации сорвешь. Ладно, иди в штаб, возьми текст и в три на репетицию.
-Какая я бесприданница? – взмолилась она. Ее лицо залилось румянцем
– А ты кто? Вроде по анкете из бедноты. Все, Варя, в три.
Она поплелась по коридору в библиотеку. Проходили Островского, но, что там? Вроде идея: в буржуазном мире меняют любовь и чувства на деньги. Ах, даже имени ее не помню Красивое. Лариса, точно. Но как играть красавицу? Страшно и не хочется.
Но на следующее утро проснулась с непонятным ощущением счастья. Задели ее и пьеса и роль. Аппетит во время еды. Хотелось играть, играть по-новому. Она уж. конечно, этим моральным недоработкам не поддалась бы. Вот бы конец пьесы переделать! И теперь уже играла и жила ролью, была той опороченной, но гордой Ларисой, которая сможет себя защитить. Играла вдохновенно и солнечно. Но, опять беда. Партнер, которого она должна обожать, любить выше гордости своей и больше жизни, был ей неприятен и даже противен.
Как -то, поймав ее в полутемном коридоре, прижал ее к стенке и с полушепотом “что, прорепетируем? поцеловал ее в губы.” И получил такую пощечину крепкой крестьянской рукой, что отлетел к противоположной стене, больно ударившись затылком.
– Ну, Ларочка, не прощу
И не простил. На очередном комсомольском собрании всё ей припомнил.
Варя сидела рядом с Ниной и интересовалась больше содержимым своего портфеля, чем смыслом слов выступающих. А в портфеле был ее злополучный лисенок, которого держать в деревне не захотели и не могли (собаки орали всю ночь, не переставая) , а в общежитии тоже нельзя оставить: сидя в фанерном ящике скулил и шумел так, что комендант пригрозил обоих выгнать без права восстановления.
— Варь, дергала ее за руку Нина, ну, выйди же ты на сцену. Покажи этому.. , что он там несет?
– А что; – изумилась Варя, про меня, что ли? Она кормила лисенка кусочками булки, чтобы сидел смирно.
– Ты что? Где вообще витаешь? Этот твой “возлюбленный” говорит, что ты стипендию на губную помаду и пудру тратишь, он уж точно знает, потому что по роли ему приходится (ах, как это ему неприятно) с тобой рядом стоять. Да иди же. Что терпеть будем? И стала выталкивать ее в проход между рядами.
Варя, ошарашенная и испуганная вниманием целого зала, стыдясь своего пылающего лица и короткого платья, влезла на сцену. За ней побежала Нина, с бутылкой воды и платком.
– Помада, говоришь? и краска на ресницах и бровях. Так что? Проверим! Пожалуйста. Она мокрым платком умыла Варю. Продемонстрировала платок залу и остатки воды вылила незадачливому обидчику на рубашку со словами “И тебе охладиться не мешает.
Зал затих, как будто-то Нина фокус показывала. Задние вытягивали шеи, пытаясь рассмотреть платок.
В этой тишине послышалось тявканье, очень напоминающее хрипловатый смех – испуганный лисенок устремился на сцену вслед за своей хозяйкой.
– Вот, – заявила Нина, – даже зверь лесной над тобой смеется.
Зал взорвался от хохота.
Ну, а что с лисенком, который к этому времени превратился в огненно-бурую маленькую лисицу, ну, про него в следующий раз.