-1-
Меня призвали в армию поздно, в конце ноября 1962 года. В вагоне досталась самая верхняя багажная полка, на которой я пролежал все семь суток, пока поезд тащился от Омска до Бердичева, где размещалась учебная дивизия.
Из вагонов вывалили шумной оравой. Призывников кое-как построили и повели по голым бесснежным улицам мимо тихих и аккуратных домиков. Было ещё довольно тепло, и в прохожих из колонны летели старые телогрейки, куртки, пальто: призывники по традиции освобождались от ненужных гражданских вещей. Я тоже сорвал с себя телогрейку и швырнул в палисадник какого-то дома, но она не перелетела через забор и осталась висеть на колу, а голова огромной колонны уже втягивалась на Красную гору, где стояли старые, ещё царской постройки, казармы. Старослужащих в учебном батальоне связи было всего несколько человек – все сержанты, командиры отделений, они–то и взяли молодняк в оборот: построения, строевая, отбой, подъем, всё на каком-то механическом заводе и с надрывной руганью.
Я входил в службу с трудом, он никак не мог понять, почему нас могут поднять среди ночи, заставить выполнять работу, которую можно сделать и днем. Чтобы избежать нареканий пробовал стараться, тянулся, забегал в своем рвении впереди приказа.
Учил меня уму-разуму старшина Шлопак, пожилой, начавший служить в армии еще с финской войны служака, весь до корней волос пропитанный уставами. Дневальные не расставались с половыми тряпками, и однажды я, чтобы угодить начальнику, вымыл не только проход между койками в казарме, как приказал старшина, но и под койками.
Шлопак вышел из каптерки, увидел мою работу и затопал по цементному полу коваными сапогами.
– Вам было приказано мыть от сих и до сих! – кричал Шлопак, наливаясь густой краснотой.
И заставил перемывать всю казарму.
Несгибаемый был старшина. Железобетонный. Чугунный как памятник. Но однажды мне довелось увидеть, как этот человеческий монолит треснул от одного слова, даже не от слова, а от интонации, междометия.
Готовились к приезду московского начальства – скребли, мыли, чистили казарму, наводили марафет в тумбочках и под тумбочками, выравнивали постели по нитке. Шлопак перебрался жить в ротную каптерку. Солдат издергали работой и придирками. Их не по одному разу заставляли подстригаться, пришивать подворотнички, чистить оружие, упаковывать вещмешки, противогазы.
Перед решающим днем командир дивизии пришел в казарму. Я стоял дневальным у тумбочки и, увидев невысокого юркого полковника, заорал благим матом:
– Дежурный на выход!
Вместо дежурного выскочил Шлопак и отрапортовал комдиву. Полковник осмотрел казарму и остался доволен.
На следующий день с той же лихостью Шлопак докладывал проверяющему, высокому, голенастому, как аист, московскому генерал-полковнику со свитой разных чинов и подчинков. Комиссия осмотрела расположение роты, пирамиды с оружием, Ленкомнату, бытовку, умывальню. Собирались уходить, уже генерал-полковник тянул руку Шлопаку для благодарственного пожатия, как один московский полковник выковырял из-под пирамиды с оружием окурок, обыкновенный раздавленный сапогом чинарик.
Положительная картина была смазана. Комиссия поскучнела, генеральская рука вместо рукопожатия убралась за спину. Комиссия ушла, а комдив на прощание укоризненно сказал старшине:
– Эх, Шлопак, Шлопак!
И ушел, не сказав больше ни слова.
В перерыве между занятиями я прибежал в казарму за конспектом и по пути заскочил хлебнуть воды в умывальник. Дверь в старшинскую каптерку была приоткрыта, и оттуда доносились хриплые лающие звуки. Шлопак, уронив голову на стол, горько рыдал. Я растерянно смотрел на старшину, а тот махнул рукой, мол, уйди, и стал вытирать лицо полотенцем.
Отстреляв начальное упражнение из автомата и приняв военную присягу, я все равно не понимал сути службы, почему нужно было делать так, как скажут, а не так, как подсказывает свой разум.
Командир роты капитан Белозубов как-то при случае объяснил мне кое-какие армейские азы. Крикливый был капитан, заполошный, в батальоне все – и офицеры и солдаты – за глаза звали его «начальник паники».
Залетит в расположение роты, подбегает к одному:
– Чем занимаетесь, курсант Гонохов?
– Чищу оружие, товарищ капитан.
– Логично. Логично.
– А вы чем занимаетесь, курсант Калапуц?
– Учу уставы, товарищ капитан.
– Логично. Логично.
Однажды я, заинтересовавшись логикой Белозубова, обратился к командиру роты:
– Товарищ капитан, вот вы все время говорите: логично, логично. А что это такое?
Белозубов подвел меня к окну:
– Вот видишь крышу на штабе?
– Вижу.
– А видишь, водосток спускается по стене?
– Вижу.
– Вот так и твоей жизни когда-нибудь придет капец.
Весной роту подняли по тревоге и повели в парк боевых машин. Было где-то двенадцать часов ночи. В парке солдатам показали здоровенный штабель облитых льдом бревен и приказали к завтраку их ошкурить.
Я саперной лопаткой елозил по обледенелому бревну, стараясь подцепить кору и недоумевал, потому эту работу нельзя сделать днем, когда лед оттает. Мыслями поделился с командиром роты.
Выдернутый из теплой жениной постели, Белозубов хмуро посмотрел на курсанта и пробурчал:
– Вопросы, опять вопросы. Умничешь… А знаешь ли, дорогой мой, что сейчас эту кору нам приказали сдирать, а завтра могут приказать наращивать ее обратно, и мы будем делать это без звука. В этом и состоит смысл армейской службы. Ясно?
– Так точно! – сказал я и пошёл сдирать кору.
Матери я писал редко, но с но с другом Антоном переписка шла оживленно. Письма друга были для меня отдушиной, через которую он общался с утраченной волей. Порой это были даже не письма, а целые философские трактаты, в которых мы, в меру своего разумения, излагали свои взгляды на текущую политику, в которой понимали очень и очень мало. Началась заваруха с Китаем, писали и о Китае, находя разительное сходство между ними и нами с разницей в двадцать пять – тридцать лет.
Стало плохо с хлебом, в столовой давали какой-то желтоватый, с кукурузой. Мне он нравился, а другим – нет. Желудочник командир взвода лейтенант Стецко носился по военному городку с талонами на отоваривание диетическими продуктами. К чаю в солдатской столовой перестали давать белый хлеб. Словом, было о чем подумать, пораскинуть мозгами.
День в «учебке» расписан по минутам: подъем, завтрак и радиокласс. Ритм учебы напряженный и, чтобы курсанты не отставали, их нарядами и «губой» старались не нагружать. Впрочем, народ в батальоне был подобранный и дисциплинированный, воспитывать ломом и посудомойкой было некого.
Азбука Морзе давалась с трудом, хотя я старался изо всех сил, бормотал себе под нос буквы, развивал кисть руки и старательно выполнял все указания замкомвзвода Коваля, который вёл практические занятия.
Со временем дела у меня пошли на лад. Удалось вжиться в ритмику морзянки, а это было главным, ведь радист передает и принимает текст своим особым радистским зрением и слухом.
«Я на горку шла», – поет морзянка, а рука автоматически выводит двойку.
«Дай, дай закурить», – это семерка.
За полгода постоянных тренировок я так вжился в радийную музыку, что уже мог отстучать на ключе любой текст даже пальцами ног, если бы это понадобилось.
В мае контрольная по приему и передаче на ключе неожиданно выдвинула меня в отличники, и я был назначен старшим группы во время проведения сеансов практической радиосвязи на расстоянии.
Погрузив радиостанции и блоки питания в машину, курсанты выехали на точку за тридцать километров от расположения военного городка.
Низкие душные землянки, выкопанные на краю небольшого поросшего камышом болотца еще не просохли, двери кто-то сорвал с петель, поэтому сначала занялись ремонтом. По совету Коваля землянку сушили костром.
На зеленой лужайке между ивовыми кустами развернули дипольную антенну, и Коваль проверил устойчивость прохождения радиосвязи. С городком он связался быстро, и из приемника посыпалась дробь морзянки. Затем, отключив радиостанцию, он уехал домой, оставив до утра меня за старшего.
Землянка просохла, радисты натаскали в нее прошлогодней соломы, застелили плащ-палатками. Ужинали, разогрев консервы на костре, гречневой кашей с мясом, сосали, размочив в чае, ржаные сухари.
После ужина всех потянуло в сон, и первым дневалить никому не хотелось. Пришлось мне заступать на пост. Я взял книгу, бумагу и вышел из землянки.
Солнце уже до половины погрузилось в землю и яростно сжигало обступившие его тучи. Над болотцем, подернутым легкой белесой дымкой, грохотал лягушачий концерт. Шум был звонкий, бьющий в уши, будто работал какой-то механический цех. Щелканье, свирестенье, хохот сливались в одну шумовую завесу, которой управлял невидимый дирижер.
Я схватил кусок дерна и швырнул его в камыши. Лягушки затихли на мгновение и заквакали еще громче и пронзительнее. Радийная команда уже храпела, и я, подключив к аккумулятору переноску, стал писать другу Антону письмо.
«Живу, как графин, каждый гад норовит за глотку ухватить. А если осовременить эту присказку, как электрон, вращаюсь в поле тяготения своего атома – командира, у которого интересная кличка. Зовут его, за глаза конечно, «мятым» или «жеванным», он вечно ходит в неглаженном обмундировании и любит запускать руки до локтей в карманы собственных штанов. Вообще не поймешь, чего больше в службе – грустного или смешного. Вчера один из нашей роты Санька Губарев, был в самоволке, к жене ходил, она приехала вместе с ним и живет неподалеку от части. Командир роты в связи с этим случаем целый час философствовал перед строем, хотя мысль его можно уложить в одну строку. «Через меня, – сказал он, – прошла не одна тысяча таких, как вы. И я твердо знаю, что у солдата на уме только водка и бабы, реже бывает, что бабы и водка».
Вот такая философия у нашего ротного.
Командиры взводов сачки, видим их редко, всем нашим воспитанием заведует старшина и командиры отделений. Старшина, я тебе скажу, тип! Ежедневно спрынцует нас уставами, а недавно побывал на каком-то семинаре и сейчас излагает учение о темпераментах, которое в его исполнении звучит примерно так: «Вы что, Сидоров, холерик? Вы что, Иванов, меланхолик?.. Если хотя бы раз в день вам будет приходить в голову умная мысль, вы станете умными людьми».
Я теперь, Антон, знаю, на сколько сантиметров от стены должна стоять койка, сколько человек положено на одно очко в сортире и массу других вещей, без которых немыслима моя теперешняя жизнь.
Читаю мало, конспекты да уставы. Но думать не возбраняется. Ты спрашиваешь, читал ли я Лященко? Да, читал. Вопрос коллективизации в нашей стране – запутанная история. Но одно надо учитывать непременно: Сталин панически боялся крестьянской стихии, которая повседневно выделяет из себя буржуазию, по-моему, это представлялось ему как некий химический процесс, вроде брожения, который необходимо было запретить, что он и сделал. Собственно, в тех временах кроются истоки поворачивания вспять рек, воспитания пшеницы и прочая ересь. Что до крестьянства, так его сейчас попросту нет, потому что у тех людей, что проживают в сельской местности, нет земли и нет бога, а без этих двух вещей крестьянин, особенно русский, немыслим…
Теперь о нашем государственном вагоновожатом, Никите Сергеевиче. Думается, скорость он развил запредельную и вылетит, даже очень скоро, потому что мчит не по рельсам, а по собственным головным конструкциям, а умозрение – вещь в политике чрезвычайно опасная. Потом для Мао он, что красная тряпка для быка. Порой даже любопытно наблюдать, как он рубит сук, на котором сидит (я имею в виду всякие перестроения в аппарате власти). Словом, его судьба предрешена. Но нам-то что?.. Пусть их…»
Лампочка помигала и погасла. Аккумулятор разрядился и я, сунув письмо в книгу, растолкал сменщика. Мигая сонными глазами, тот сел у входа в землянку, а я завалился спать на его нагретое место.
Через неделю по батальону будто прошла нервная судорога – все командиры, от отделённых до комбата, стали суетливы и крикливы: в вещевых мешках и тумбочках был произведен тщательный обыск, с дверок тумбочек были содраны все красавицы, бумаги тщательно перелистывались, фляжки и котелки вынюхивались, но причины переполоха не знал никто.
Возле моей тумбочки старшина замер в недоумении. Он уже нацелился тесаком содрать прилепленную к внутренней стороне дверки картинку, но вместо полуобнаженной девы увидел бородатого дядьку. Это был Хэмингуэй.
– А, Карл Маркс, – уважительно сказал Шлопак и направился к следующей тумбочке.
Вечером батальон был построен на плацу. После обычных уставных формальностей к личному составу обратился замполит.
– Товарищи! – закричал он. – В нашем батальоне произошло чрезвычайное происшествие. На лицо – враждебная вылазка!
Батальон дрогнул и затих. В руках замполита трепетал серый, похожий на застиранный носовой платок, листок бумаги.
– На радийной точке, – продолжал кричать замполит, перекрывая шум деревьев, – найден вот этот грязный пасквиль. И он написан рукой одного из вас. Конечно, мы найдем автора, но будет лучше, если он признается во всем сам.
Все молчали. Я смотрел на листок бумаги, трепыхавшийся в руке замполита, и до меня, наконец, дошло, что это моё письмо, которое я так и не дописал, а потом потерял в суматохе, когда передали сигнал тревоги, и мы, путаясь в растяжках и проводах антенн, срочно собрались и выехали в расположение батальона.
– Что их там так переполошило, – недоуменно подумал я и легонько стукнул по плечу стоящего впереди курсанта. Тот отошел в сторону, и я, клацая вбитыми в каблуки сапог шариками от подшипников, отпечатал ровно десять шагов и повернулся через левое плечо кругом.
– Это вы писали? – подскочил к мне замполит и сунул в лицо листок бумаги.
– Так точно! Но почему письмо у вас. Тайна переписки…
– Молчать! – закричал комбат. – Увести его в штаб.
В кабинете комбата собрались его заместители и мой командир роты Белозубов. Письмо было оглашено вслух и чтение сопровождалось возмущенными возгласами всех присутствующих.
– Кто вам давал право позорить старших по званию? – кипятился замполит. – Кого вы имели в виду, когда упомянули уличку «мятый»?
– Видите ли, – я замялся. – Меня заинтересовала неожиданность прозвища.
– Отвечайте на поставленный вопрос!
Все выжидательно смотрели на курсанта, и было видно, что кое-кого создавшаяся ситуация просто-напросто забавляет.
– Я не думаю, чтобы вы этого не знали, – рубанул я напрямик.- «Мятым» в батальоне зовут подполковника Астапова.
Комбат, побагровев, вытащил руки из карманов и резко подбросил их вверх, сжав кулаки.
– Я мятый? – с сиплым выдохом произнес Астапов. – Пять суток ареста! Нет, семь! Нет, десять! Капитан Белозубов, выполняйте приказ!
Но не зря командирам рекомендуется отдавать обдуманные приказы. Гауптвахта была на ремонте.
– Какой черт тебя за язык тянет, – вздохнул Белозубов. – Сиди и помалкивай в тряпочку.
Но помолчать мне не удалось. На следующий день вызвал замполит батальона.
Худший вид беседы командира с подчиненным – доверительный разговор, когда из провинившегося вытягивают душу, и с первых слов замполита я почувствовал, что тот основательно подготовился к разговору: прочитал моё личное дело, поговорил с командиром взвода и сержантами.
– Ну, как служится? – отечески спросил замполит.
– Нормально.
– Говори, говори, –- настаивал майор. – У меня сложилось впечатление, что ты чего-то недоговариваешь.
– Все у меня нормально.
– Как же нормально? – не согласился замполит. – Командиров дураками считаешь, коллективизацией недоволен, потом на кого замахнулся? – майор поднял голову на висевший в кабинете портрет Хрущева.
Молчать бы мне, посапывать в две дырочки, так нет – понесло опять, будто продолжение письма строчил Антону.
– Я не против коллективизации, товарищ майор. Я просто хочу разобраться, где я живу, с кем живу и как живу. А насчет этого, так он такой же, как и все, просто должность повыше, но есть выше его должности.
– Это какие же должности? – нацелился острым взглядом на курсанта замполит.
– Должность человека.
– Вон тебя куда заносит. Значит, мы все не в ногу идем, а один ты – в ногу. Газеты читаешь? Врагов социализма вон еще сколько. На чью мельницу воду льешь?
– Самый главный враг социализма – мы сами, с нашей неправдой во имя высшей цели, со слепотой, чтобы якобы видеть дальше, с нашей глухотой равнодушия к человеку.
– Ах ты, говорун! – вскипел замполит. – Да знаешь ли ты, что нам нужны стойкие закаленные бойцы! Убежденные в своей правоте люди!
Мои неприятности на этом не закончились, а только начались. Не проходило ни одной политинформации, политзанятий и всяких собраний, чтобы на меня не показали пальцем как на отщепенца.
– В то время как весь советский народ, – обычно заводил выступающий, – выполняя решения двадцать второго съезда партии, в едином строю идет к намеченным целям по созданию материально-технической базы коммунизма к тысяча девятьсот восьмидесятому году в нашей среде еще находятся люди, которые занимаются злопыхательским критиканством…
Не трогал меня только капитан Белозубов.
– Ты всю мою диспозицию нарушил, – сказал как-то он. – Я был убежден, что для солдат главное – водка и самоволка, а теперь просто не знаю, куда тебя определить в своем гербарии.
Выпускные экзамены в «учебке» я сдал на «отлично» по всем предметам, включая и уставы, которые вызубрил, чуть ли не наизусть. Однако приехавшие за пополнением специалистов офицеры из войск почему-то не спешили за меня ухватиться. Но дошел черед и до меня. Я собрал вещмешок, получил проездные документы и уехал, не испытывая сожаления от расставания с учебкой.
Глава вторая. Майор Булгаков
Через двое суток команда младших специалистов прибыла в Закарпатье. Прямо с поезда ее привели к штабу соединения и построили в две шеренги. На крыльцо вышел командир дивизии генерал-майор Павлов, и весьма любопытно поприветствовал пополнение:
– Поздравляю с прибытием в край вина и триппера! Но я надеюсь, что вы проявите мужество и выдержку, и устоите против соблазнов. Запомните, что недалеко от этого места дислоцируется дисциплинарный батальон, и никому из вас дорога туда не заказана! Трибунал расположен рядом с моим штабом, он работает круглосуточно, без выходных!
Я выслушал речь комдива с большим интересом: молодец мужик, правду-матку режет, не оглядываясь. Слова генерала пришлись по сердцу и остальным – вино, триппепер (тьфу! тьфу!), значит, жить здесь можно.
Только генерал ушел, как к команде устремились офицеры, а впереди всех майор, который громко выкрикнул:
– Начальник сто двадцать пятой радиостанции, ко мне!
Строй сломался, танкисты, мотострелки, артиллеристы устремились к тем, кто их вызывал.
Майор возвышался над всеми, оглядывался по сторонам, но к нему явно никто не спешил. Я догадался, что он явился по мою связистскую душу.
– Товарищ майор, рядовой Козырев прибыл для дальнейшего прохождения службы!
– Ага, явился! – обрадовался майор. – Стой здесь, я твои документы возьму, и поедем в полк.
В строевом отделе папочка с личным делом Козырева лежала отдельно от остальных. Капитан отдал её майору и буркнул:
– Интересного курсанта тебе учебка подкинула.
– Что так?
– Сам прочти. Скажи спасибо, что предупредил, я и сам личное дело случайно открыл, потому что отдельно от других было. Так что, майор Булгаков, поздравляю тебя с ценным приобретением.
Майор распахнул папку и принялся читать служебную характеристику.
– Да, – сказал он. – Ясное дело – умник! Но я, капитан, и не таких обламывал. А вот оценки у него отличные. У меня ведь ни один на ключе работать не умеет. А характеристику ему я сам напишу, со временем.
Мотострелковый полк находился в Берегово, небольшом уютном городе рядом с венгерской границей. Жили в нем мадьяры, весьма отличный от русских народ, это я сразу заметил, манерой одеваться: только въехали в город, как им попался мужик в хромовых сапогах, галифе, перешитых из полушерстяных солдатских штанов, в пиджаке, за ленту шляпы заткнуто радужное петушиное перо. «Европа! – подумалось мне . – У нас таких и днем с огнем не сыщешь!»
Майор Булгаков сдал меня командиру роты связи капитану Кухаруку и приказал завтра отправить в парк принимать радиостанцию.
– На отделение мы его сразу будем назначать или сначала присвоим звание? – сказал капитан, оценивающе поглядывая на Козырева.
– Со званием успеется, а на отделение ставь, – решил Булгаков.
Андрюшка до этого часа и предположить не мог, что скоро станет начальником, но слова майора его не расстроили, а напротив привели в некоторое замешательство, которое уже очень смахивало на нечаянную радость.
– Повх! – заорал старшина роты, получив приказание от Кухарука. – Построй отделение.
Андрюшка тупо разглядывал стоящих перед ним шестерых солдат, не зная, что сказать, но старшина их представил одного за другим с такими нелестными оценками, что новый начальник затосковал, и вся радость от назначения из него тотчас выветрилась. Особенно не понравились Андрюшке двое шоферов, недавно направленных в линейный полк из Подмосковья, ясное дело, за всякие безобразия. Они смотрели на старшину с явной скукой, а на нового начальника глянули мельком и с нескрываемым презрением.
Через неделю его вызвал майор Булгаков.
– Радиостанцию принял?
– Так точно, товарищ майор.
– Готовься к учениям. А пока займись этим.
И майор протянул Козыреву коробку цветных карандашей «Тактика»
– Нацарапай на боковинах карандашей тактико-технические данные всех радиостанций полкового и дивизионного звена.
Андрюшка достал из коробки желтый карандаш, взял небольшое острое шильце и принялся выполнять задание майора. На карандаше было шесть граней, и каждую он заполнял сведениями о радиостанциях: красный карандаш – Р-104, синий – Р-105, желтый – Р-108, и так все цвета. Зачем все это понадобилось начальнику связи полка, Андрюшка не знал, но, видимо, для дела и выполнил задание командира со всей тщательностью.
Майор его работу одобрил, но этим не ограничился, раскрыл рабочую тетрадь и по ней проверил правильность записей, сделанных на боковинках карандашей. Затем бережно сложил их в коробку и спрятал в планшетную сумку.
– Завтра с утра выезд на КШУ. Получи сухой паек. Пошли за ним Повха. А сам пути купи пять пачек ленинградского «Беломора», вот деньги. – И заметив удивленный взгляд солдата, усмехнулся. – Командир полка курит только эти папиросы. А вдруг они у него закончатся? Зачем накликать на себя бурю? Вот ты его и угостишь любимым куревом.
Дневальный поднял Андрюшку до отбоя. Тот разбудил шофера и радиста, они умылись и поспешили в автопарк. Повх быстро принес аккумуляторы, их присоединили к радиостанциям, появился майор Булгаков и махнул им рукой, чтобы выезжали из бокса.
Полковник Магеря открыл дверцу машины, окинул взглядом Андрюшку, который предано вытаращился на командира полка, и сел за командирский пульт, откуда доносилась похрипывание рации. Небольшая колонна автомашин покинула город и двинулась по направлению к Карпатам.
Андрюшка не отрывался от прослушивания коротковолнового эфира, вылавливая из шума, писка и треска электрических разрядов позывные своей радиостанции. Изредка полковник на него оборачивался, поглядывал, но доложить ему было нечего, и он виновато пожимал плечами, а лицо командира полка наливалась краснотой, которая не сумела ничего хорошего радийному расчёту.
«Что они там заснули?» – волновался Андрюшка, и вдруг его толкнул в бок Повх, который прослушивал ультракоротковолновый диапазон. Андрюшка переключил на себя «стопятку» и услышал свои позывные. Он поспешил откликнуться и получил в ответ цифровую радиограмму, которую записал в блокнот и передал офицеру оперативного отдела на расшифровку.
Весь день Андрюшка занимался радиопереговорами, но заметил, что из всей оравы офицеров, которые прибыли на КШУ, делом были заняты только он, командир полка и двое штабных офицеров, работавшие на топографических картах. Все замы давили сачка, а в конце дня спали без задних ног в своих машинах. Полковник Магеря смолил папиросу за папиросой, от него не отставал и шофер Дедов, распоряжавшийся полковничьим «Беломором», как своим. Андрюшка попробовал на него цыкнуть, но старослужащий солдат и ухом не повёл на его замечание. Некурящий Повх поглядывал на сухой паёк, наконец, открыл банку тушенки штык-ножом и опорожнил ее за один заход.
Война на картах закончилась, когда уже начало темнеть, и майор Булгаков приказал на ночь развернуть дипольную антенну, чтобы быть всегда на связи с командиром дивизии. Складные алюминиевые стойки для диполя Андрюшка ставить не стал и, с согласия начальника связи, растянул антенну между двух сосен. Он за день вымотался и, поужинав тушёнкой и сухарями с горячим чаем, лег на шинель возле радиостанции и тотчас заснул.
События минувшего дня не покидали его и во сне, только приобрели фантастическое содержание. Он увидел себя в армейском магазине за покупкой новых погон и лычек, затем в бытовой комнате где гладил только что постиранную гимнастерку и пришивал лычки на погоны, затем очутился в радийной машине рядом с полковником Магерей, который недовольно его спросил:
– Ты что глухой? Я же тебе своим приказом присвоил звание старшего сержанта, а ты две узенькие лычки нацепил вместо одной широкой.
Андрюшка растерялся, а полковник обозлился, затопал ногами, схватил солдата за уши и начал их мять и теребить.
Андрюшка от боли замычал, а Булгаков одобрительно крикнул:
– Три ему, Дедов, уши, что есть силы!
– Как бы он, товарищ майор, мне по репе не настучал, – заметил шофер. – Бугай здоровый!
– А ты за мою спину прячься, – хихикнул Булгаков. – Гляди, залупал глазами!
Майор потянул Козырева за руку и помог ему встать на ноги.
– Срочно сворачивай антенну!
В лесу было сумеречно и ветрено. Высокие сосны покачивались и встревоженно шумели верхами, осыпая за землю сухие иголки, ветки и старые шишки. Андрюшка забыл на какие деревья повесил антенну и замешкался.
Из палатки вышел полковник Магеря.
– Вы что, еще не проснулись? – недовольно пробасил он. – Булгаков! Через пять минут выезд.
– Не стой столбом! – прошипел начальник связи. – Бегом!
Андрюшка кинулся к ближайшей сосне и угадал: кабель антенны шел к ней. В несколько движений он поднялся метров на десять и почувствовал, что ствол дерева раскачивается как корабельная мачта во время шторма. Андрюшка крепко прижался к сосне и пополз по ней наверх, бережно переступая с ветки на ветку. Веревку он не развязывал, а перерезал и стал медленно сползать вниз, и ознобный страх не покидал его до тех пор, пока он не наступил на землю.
Командир полка уже сидел в радийской машине, Андрюшка забросил в нее спутанную антенну и перевалился через задний борт «уазика» на свое место. Повх записывал радиограмму, штабная война продолжалась безо всяких потерь, за исключением того, что вымазанная смолой Андрюшкина гимнастерка стала черной от насевшей на нее пыли, но его беде никто не посочувствовал, ведь во всем был виноват он сам.
Майор Булгаков, так и не осчастливив Андрюшку присвоением сержантского звания, уехал на переподготовку.
Сам того не замечая Козырев втянулся в армейскую жизнь. Иногда он спохватывался и пытался посмотреть на себя ироничным взглядом, но прежняя самокритичность куда-то из него выветрилась, и Андрюшка стал испытывать удовольствие от подачи строевых команд, он прямо-таки физически ощущал потребность закричать: «Рота, смирно!» И увидеть, как полсотни солдат замирают на том месте, где их застала команда, а сам Козырев, печатая шаг, идет с докладом к командиру роты с пятерней у виска и всегда одной и той же дюжиной слов рапорта.
Капитан Кухарук оценил рвение Андрюшки и поручил ему заниматься строевой подготовкой с молодыми солдатами. Каждый день Козырев по два раза гонял их по плацу, добиваясь от салажат четкого шага, поворотов на месте и в движении, умения отдачи чести и выполнения необходимых приемов с оружием. Шагистика выветривала из Андрюшкиной головы все шалые и сумасбродные мысли. Он стал забывать гражданку и безнадзорную штатскую жизнь, и когда о ней ему напомнило письмо от Антона, в котором его приятель толковал о распределении материальных благ среди граждан уже близкого всем советским людям коммунистического общества, то прочел его, едва сдерживая легкую позевоту. Конечно, Антон писал умно и злободневно, но Андрюшка только пришел из караула, и его неудержимо тянуло завалиться на кровать, но нужно было еще провести вечернюю проверку, и он, сунув почтовый конверт в тумбочку, занялся пришиванием свежего подворотничка.
В роте, кроме радиовзвода, имелся телефонный взвод, а в нем числилось отделение телефонисток, обслуживающих полковой коммутатор. Первое время Андрюшка не подозревал об их существовании, в расположении роты они не появлялись, ходили на дежурство в штаб полка, который был за расположением воинской части, жили, кто дома, кто на частных квартирах. Но вот объявили строевой смотр и на него выгнали всех, в том числе и телефонисток.
Старшина с трудом пристроил их к хвосту роты, там они и простояли до начала прохождения личного состава торжественным маршем, а затем попытались, по знаку капитана Кухарука, удалиться восвояси, но были остановлены полковником Магерей, который узрел девичье войско с трибуны, и вернул его в строй. Так они и поплелись следом за ротой связи под громыхание полкового оркестра мимо начальства Зрелище, конечно, было презабавным, два десятка марширующих девах развеселили всех, кроме полковника Магери, который тут же приказал капитану Кухаруку заняться с ними строевой подготовкой.
Солдаты, ясное дело, пялились на телефонисток, не избежал соблазна и Андрюшка. Всех разглядел и подивился их уродству, ни одной девицы не было без изъята: одна носат, другая губаста, у третьей ноги колесом, у четвертой в пол-лица родимое пятно…
«Не дай бог, приснится какая-нибудь, – подумал Андрюшка, отворачиваясь в сторону. – Где отыскали таких уродливых и с какой целью?»
Вскоре он узнал ответ на этот мудреный вопрос от Кухарука. Как-то капитан, доведенный до отчаяния неспособностью телефонисток освоить азы строевой подготовки, в сердцах брякнул:
– Не мне надо их учить ходить строевым шагом, а начальнику штаба полка!
Андрюшка был рядом и вопросительно уставился на командира, который распустив свою команду, подошёл к нему, чтобы расписаться в книге приказов.
– Подполковник Могильник нам не поможет, – заявил помогавший обучать девиц своему командиру ротный старшина.
– Вот это точно! – хохотнул Кухарук. – Могильник набрал страшилищ, чтобы на них не зарились солдаты, и промахнулся. Солдат, когда на бабу залазит, ей в рожу не глядит, его другое место интересует, а там у них все в порядке: и тепло и сыро.
Этот солдафонский трёп о таком трепетном и одухотворенном предмете, каким в глазах не изведавшего женских ласк Андрюшки были взаимоотношения между мужчиной и женщиной, уязвил его в самую душу. Он покраснел до корней волос, а тут еще старшина взял да и ляпнул:
– А ты, Козырев, не выбрал себе невесту? Или все заняты?.. Но ты не горюй, вот получишь младшего сержанта, а начальству у нас везде дорога!
И заржал, как стоялый жеребец над своей дурацкой шуткой, и капитан Кухарук похихикивал, довольный ротным острословом.
Между тем старшина о присвоении званий сказал не зря: через неделю младшими сержантами стали все командиры отделений, все, кроме Андрюшки. Он, конечно, воспринял это как несправедливость, но виду не показал, только стал еще строже и придирчивее относиться к солдатам своего отделения. Доставалось и всей роте, когда Козырев оставался за старшину.
Был в телефонном взводе солдатик, призванный из такой глухомани, что и мыло в своих руках до армии не держал. Он умывал глаза, нос, лоб, щеки, а шея и уши у него всегда пребывали в грязи. Андрюшка с первого раза не углядел этот беспорядок, но однажды, когда поверял, как почистили запятки сапог, обходил роту сзади строя и поднял глаза, то опешил: на шее и ушах солдатика шелушился слой грязи, который было впору соскабливать ножом.
Он промолчал, но после утреннего осмотра, один на один, сказал неряхе, чтобы тот привел себя в порядок. Однако на следующее утро грязь пребывала на прежнем месте. Андрюшка вспыхнул и велел четверым солдатам отвезти грязнулю в умывальник и вымыть. Приказ роте понравился. Солдатика схватили и на руках понесли по коридору в туалетную комнату, где завалили в бетонное корыто, пустили из двух кранов ледяную воду и начали его полоскать, как половую тряпку.
В день возвращения майора Булгакова со сборов Андрюшка был дежурным по роте, и когда начальник связи полка появился, то обрадовался ему, как хохол куску сала. Майор выглядел посвежевшим, отдохнувшим и всем своим видом излучал удовлетворение жизнью.
– Молодец, Козырев! – сказал он. – Благодаря карандашам экзамен по специальности я сдал на отлично.
Андрюшка с трудом вспомнил о карандашах и недоумевающе уставился на Булгакова.
– Я вижу, ты не допетрил, о чем я говорю, – сказал майор. – Попался мне вопрос про стодвадцатьпятую, а я-то знаю, что у меня за хромовым голенищем есть красный карандаш, а на нем нацарапаны все тактико-технические данные этой радиостанции. Молодец, Козырев!
Осыпал Булгаков командира отделения похвалами, а про давно чаемые Андрюшкой лычки младшего сержанта промолчал. Было воскресенье, пришли солдаты из увольнения, а двоих не было, как раз шоферов из Андрюшкиного отделения.
– Повх! – сказал он. – Ты все знаешь! Куда подевались эти засранцы?
Но даже всеведущий Повх не знал, где задержались в увольнении приятели. Козырев скомандовал роте отбой, ушёл в ленкомнату и стал читать газеты. Через час в коридоре послышался шум. Андрюшка открыл дверь и увидел двух пьяных солдат.
– Марш спать! – сказал он. – Завтра я с вами разберусь.
– Ты с собой разберись! Будешь сержантом, тогда и командуй!..
От ярости Андрюшка ослеп и начал молотить кулаками обидчиков. Через несколько секунд они уже валялись на полу коридора. Дневальный с ужасом глядел на командира отделения, а из комнат повыскакивали заспанные солдаты.
– Уберите их с пола, – сказал Козырев и пошел мыть окровавленные руки в туалетную комнату.
Утром, как ни в чем не бывало, он поднял роту, провел после зарядки утренний осмотр, на котором отсутствовали двое пострадавших от его кулаков солдат. Они сидели на койках и рассматривали в зеркала свои опухшие и синие физиономии. В роте имелись и те, кто постукивал начальству. Первым в расположении появился Кухарук, за ним пришел Булгаков, который немедленно потребовал к себе Козырева.
– А ты дурак! – сказал майор. – Дурак, хотя смотришься умником! Разве можно человека бить по лицу, да еще кулаком! Так его изуродовать можно. Если уж надо кого-то проучить, то возьми валенок, положи в него чугунный утюг и гладь солдата, хоть по шерсти, хоть супротив шерсти. И никаких ему синяков и ушибов.
– Они ушлые, хотят в прокуратуру писать, – сказал Кухарук.
– Вон как! – удивился Булгаков. – Скажи, капитан, своему старшине, чтобы побеседовал с ними, и валенок с собой не забыл прихватить. – Майор прошелся по комнате и остановился напротив Андрюшки. – И с Козыревым надо решать. Сегодня же напиши ему представление на младшего сержанта. А ты, младшой, иди и посапывай в тряпочку: ничего не было, ничего не знаю!
Глава третья
За рукоприкладство Андрюшка очень легко мог бы залететь на два года в дисциплинарный батальон, о котором ходили среди солдат леденящие душу слухи, но старшина роты, прихватив оборудованный утюгом валенок, так убедительно побеседовал с самовольщиками в своей каптёрке, что они навсегда забыли, что с ними происходило в последний месяц. Майор Булгаков, поразмыслив, решил, что проходимцам не место в самом элитном подразделении полка, и они из роты связи отправились на свинарник, чтобы крепить боеготовность гвардейской части ударным трудом на объекте повышенной секретности, поскольку доступ туда, после забоя части откормленного поголовья, был по особым пропускам и только офицерам.
Опасность загреметь в дисбат для Козырева таким образом улетучилась, но этот поганый случай не прошел для него бесследно. Он, сам того не замечая, быстро повзрослел и перестроился, может даже в тот час, когда на вечерней проверке капитан Кухарук огласил приказ командира полка о присвоении ему звания младшего сержанта. Это случилось так неожиданно, что Козырев замешкался произнести положенное по уставу: «Служу Советскому Союзу!», но его добродушно подтолкнул старшина:
– Ты что заснул, Андрей?
По роте пробежал легкий, похожий на лиственный шелест, смешок, и Козырев, который стоял лицом к строю, сердито глянув на разлыбившегося ефрейтора Повха, выполнил требование устава и вернулся на свое место уже совсем другим человеком, чем был за несколько минут до этого. От переживания у него запершило во рту, в голове слегка зашумело, а взгляд затуманился слезной влагой.
Сыграли отбой, солдаты, не мешкая, заняли койки, дежурный по роте погасили свет, и Козырев, взяв из тумбочки заветный пакетик, в котором хранились уже давно купленные сержантские знаки различия и приготовленные для столь важного дела иголка с ниткой, закрылся в бытовой комнате. Отстегнув от гимнастерки погоны, он пришил к ним красные лычки и, одевшись, обозрел себя в зеркало. Сержантские нашивки, значок радиста третьего класса и гвардейский значок – все это вместе преобразило Козырева в бывалого воина и, пожалуй, впервые в жизни он сам себе понравился, и, подмигнув своему изображению, открыл форточку и закурил сигарету.
За дверью кто-то зашуршал и в комнату просунулся Повх и молодой солдатик, новый водитель радиостанции Синцов. Оба в нижнем белье и сапогах. Козырев строго на них глянул и нахмурился.
– Почему не в койках?
– Вот, поздравить вас, товарищ сержант, летим с присвоением звания, – робко произнес Повх и поставил на стол бутылку вина.
– Я этого не видел, – после некоторой паузы произнес Козырев и сглотнул слюну. – Только поэтому не наказываю. Вино оставить на столе, а сами шагом марш спать!
Повх и Синцов уныло зашаркали по цементному полу сапогами к двери. Козырев весело поглядел им вслед и строго велел:
– Кру-гом! А где разводящий и закусь?
Однако обмыть лычки не удалось: в бытовку заглянул дневальный и сообщил, что через плац в расположение роты топает дежурный по полку.
– Выпивон откладывается, – объявил Козырев. – Но бутылку я забираю, ведь подарки не возвращают?
– Так точно, товарищ сержант! – резво согласился Повх.
– Младший, пока младший сержант, – ласково поправил подчиненного Козырев. – А теперь спать.
Бутылку вина он отдал дежурному по роте, чтобы тот ее припрятал. Звание следовало обмыть, но уж никак не с подчиненными, а со своей ровней – сержантами. Засыпая, Андрей подумал, что в воскресенье надо записаться в увольнение, сходить в город, сфотографироваться в парадной форме и послать снимок матери. Других адресатов у него не было. В роте многие строчили письма заочницам и врали напропалую о своих чувствах, а Козырев в этом смысле был чист и невинен. Все попытки познакомиться и сблизиться с какой-нибудь девушкой заканчивались для него неудачно. Андрей, преодолевая свою врожденную стеснительность, пытался умничать, вполне мог начать толковать, о только что прочитанной книге, в которой и сам-то понял написанное с пятого на десятое, и это отпугивало от него девиц, склонных более к шалостям, чем к обсуждению реформ Столыпина. На знакомство нужно было иметь талант, а им Козырев был обделен, не в пример некоторым сослуживцам, которые, прослужив всего несколько месяцев, сумели завести себе подружек, бегали к ним в самоволку, а некоторые, наиболее нетерпеливые, даже женились, хотя это категорически не одобрялось командованием.
Но Козыреву не удалось пофорсить золотистыми лычками на парадной форме в увольнении. Одно воскресенье он пробыл дежурным по роте, другое – в карауле, а третье – встретил в бронированном кузове колесного бэтээра. Начались учения: сначала ротные и батальонные с боевой стрельбой, затем полковые, далее по нарастающей – вплоть до армейских и окружных на полигоне возле унылого городка Яворов.
Начальник радиостанции командира полка – место видное, и Козырев перезнакомился со всеми старшими офицерами части, многим из них бескорыстно стремился помочь, когда они затруднялись прочитать адресованные им сообщения, которые поступали в зашифрованном виде. Шифры были не трудными, но замполит подполковник Лысков никак не мог с ними совладать, и спешил к Козыреву:
– Что-то я не пойму, что ты накуролесил?
– От начальника политотдела к вам направлены газеты и журналы. Не задерживайте политдонесения, – растолковывал Андрей полученную шифровку.
Замполит приобретал пошатнувшуюся уверенность в себе и важно приказывал:
– Отстучи там, что литературу получил, а политдонесения отправил нарочным.
Замполит встречался с Козыревым на учениях почти каждый день, но не заметил того, что углядел командир дивизии на строевом смотру, проходя мимо роты связи.
– Почему нет комсомольского значка?
– Я не комсомолец, – ответил Козырев, который умудрился пройти мимо авангарда советской молодежи.
Генерал прошел дальше, а к Андрею поспешили начальник политотдела дивизии и замполит полка.
– Начальник радиостанции и не комсомолец? – возмутился полковник. – Куда ты глядел, Лысков? Немедленно принять!
– Мне уже в комсомол вступать поздно, – напомнил Козырев.
– Тогда рекомендуй его в партию, – велел полковник. – И не тяни! Организуй рекомендации и принимай.
Лысков на учениях изнывал от безделья и рьяно взялся выполнять указание начальника политотдела. Рекомендацию дали командир роты и старшина, к которым присоединился майор Булгаков, решивший, что воспитание Козырева вполне состоялось и он достоин того, чтобы влиться в передовые ряды строителей коммунизма. Сам Андрей был вне себя от счастья, что приобщится к делу, в правоту которого он безоговорочно верил, так скоро и совершенно для себя неожиданно.
Его приняли кандидатом в члены партии, не дожидаясь конца учений, на лесной поляне, где собрались коммунисты управления полка, и сам полковник Магеря пожал ему руку и поздравил с приобщением к самой могущественной в мире, на тот момент, партийной организации. После собрания Козыревым завладел фотокор дивизионки и вскоре Андрей смог лицезреть свою физиономию на странице пахнущей свежей краской газеты. Он поторопился завладеть еще двумя экземплярами: один послал матери, а другой – Антону. Приятель прислал ему письмо, где нисколько не сетовал, что переписка между ними прервалась, и сообщал, что женился и обзавелся хозяйством: купил корову, развел свиней, уток, гусей, кроликов, и всегда рад его видеть.
В письме не было даже намека на злободневные вопросы, которые волновали Антона год назад, и Козырев в легкой грустью признал, что его приятель круто изменился. Андрюшка и сам за это время многое понял из того, что называют серемяжной правдой жизни. И хотя еще много в нем пузырилось прекраснодушия, розовых надежд и несбыточных желаний, вроде бы покинувших его, но вновь овладевших им после получения кандидатской карточки, которую он, почти не дыша, разглядывал в стороне ото всех, перелистывая хрустящие, похожие на банкноты, странички и млел от нечаянно свалившегося на него счастья.