1
Моя деревенька не богова –
Без церкви, вокруг глушь и тишь.
В тайге затерялась, как логово
Медвежье,
И смотрится в Шиш.
Пришли потаёнными тропами
Крестьяне в край вольной земли.
Забыли, что звались холопами,
Кладбище своё завели.
А там, где кладбище, там родина,
Хоть глушь и морозы крепки.
Берёзовый пояс поскотины,
И несколько изб вдоль реки.
У Быковых дом, что палаты.
Пыхтела кормилица – печь.
Травой богородской полати
Обкурены,есть где залечь.
Четырнадцать душ ребятёнок
Мать звякнет – и все тут как тут.
На кашу налягут спросонок –
Ведёрный чугун подметут.
Сама Катерина матёра
(Из Хреновых – сразу видать)
Как матица, дому опора:
И ум, и сноровка, и стать.
В девчонках ещё Быков Осип
Ей в косу заплёл пару лент.
Служил он на царской в матросах,
Пришёл через восемь лишь лет.
Слюбились, отсвадьбились чинно,
Срубили избу у задов.
И стала пулять Катерина
Почти каждый год пацанов.
У Зыковых тож на полатях
Парнишек, что в поле снопов.
С иконы, от мух конопатой,
Таращился Бог Саваоф.
А кони у Пётра – ярилы!
Пусти – так и рвутся в запал.
Но всех, до последней кобылы,
На ярмарке он променял.
Уедет в кошевке –
С уздечкой
Вернётся нетрезвый пешком.
Зато Евдокии колечко
Всегда приносил, с огоньком.
У Шишкиных девки, что павы,
И каждая ликом чиста.
Анютка, Настюшка, Любава…
Но где для такущей оравы
Семья напасётся холста!
Ходили до инея босы.
Обувки одни на двоих.
Сбивали приданое.
Кросна
Всю зиму скрипели у них.
Дед Хренов власть старшему сыну
Отдал и о доме забыл.
Он днями себе домовину
Упрямо из кедра долбил.
Поробит, примерит по росту,
Улёгшись на жёсткое дно.
Не ведал ещё, что к погосту
Родному дойти не дано.
Сын Фёдор был редкостный мастер,
И дерево чуял нутром.
Он птиц на мужицкое счастье
Нарезал над каждым окном.
Все ставни раскрашены баско,
Подзор на гривастом коньке.
Стояла изба, словно сказка,
Лицом обернувшись к реке.
В деревне четыре фамильи,
Почти все друг другу родня.
Три века смиренно отжили,
Не прокляли даже ни дня.
Смотрели в cибирское небо,
Смекали, где канет звезда.
Лишь после пшеничного нэпа
И к ним накатила беда.
2
Никто и не помнит откуда,
Но после гражданской как раз,
У них в деревеньке приблуда
Бабёнка одна завелась.
Худа и ребраста, как рубель,
Изъедена вшами коса,
И, словно заплёванный уголь,
Подёрнуты тиной глаза.
И что её трахнуло в спину –
С деревней вступила в войну.
У всех посчитала скотину,
Забыв посчитать ребятню.
Составила точный реестрик,
Конверт послюнила губой.
И кинула это известье
На пристани в улей пустой.
И вскорости майскою ночью
Примчалися к ним впопыхах
Военный и бывший рабочий
С брюхатым портфелем в руках.
Налогом тройным обложили,
Велели враз за год собрать.
И долго судили – рядили,
Кого за болота сослать.
Мужицких резонов не хочет
Услышать крикливая власть,
Что силы наёмной и прочей
Не видел никто, отродясь.
Все избы поставлены миром,
Сородичи в каждом дому.
В краю невесёлом и стылом
Не выжить никак одному.
Мол, искони жили артельно
И к лешему энтот колхоз…
И молча поднялся военный
Во весь свой, под притолку, рост.
И так порешил агитатор,
Портфель свой понянчив в руках:
– У Хреновых есть сепаратор.
А дом-то!..
Матёрый кулак!
3
Из Хреновых только Натаха
Вернулась домой через год.
Народ к ней с расспросами, ахал,
А та запечатала рот.
Острижена, как после тифа,
Видать, хлебанула судьбы.
Прошла по деревне и тихо
Завыла у отчей избы.
Поганки взошли на заплотах,
И крыша кой-где подгнила.
Отшибла горбыль на воротах
Наталья и в избу вошла.
Жильё без хозяев затухло.
И там, где стоял погребец,
Валялась разбитая кукла,
Которую сделал отец.
Припомнила, острым долотцем
Он резал её под окном.
Сама она с «зайчиком» солнца
Играла, в обнимку с котом.
Мать в туесе масло сбивала.
Христос золотился с угла…
Упала на пол, застонала
И куклу к себе подгребла.
Горела изба, как берёста.
Судьба поднялась на костёр.
Летели трескучие звёзды
К амбарам на шишкинский двор.
Деревня бежала с баграми
Гнездовье пожара зорить.
Отбили от Шишкиных пламя.
А избу не стали тушить.
Расплавились стёкла в окошках.
Сгорело железо дверей.
Разрыли потом головёшки,
Но нет от Натахи костей.
4
Кукушкою время летело –
В болотную кануло тьму.
Уже голубика поспела,
Седая от сока, в ряму.
Пошли на Петровской неделе
Бабёнки по ягоды в бор.
Глядят – а под лапами ели
Мотается белый подол.
На мшине, где розово клюква
Цвела, поджидая мороз,
Лежала разбитая кукла
С глазами пустыми, без слёз.
Пришли мужики.
Помолчали.
Спустили Натаху с ветвей,
И с куклой в песок закопали,
Чтоб было им там посушей.
Моя деревенька глухая.
Народ – не бывало простей.
Но дали и ей погоняя
Ретивых партийных кровей.
Он дело повел на сурьёзе,
Подстать той убойной поре.
И все очутились в колхозе
С одним петухом при дворе.
Бесхлебье – крестьянское горе –
Ступило за каждый порог.
На долгом песчаном угоре
Приметный белел бугорок.
Наташкин бор тяжко и глухо
Пел скорбную песню свою.
Сугробы лебяжьего пуха
Стелила зима снегирю.