– 1 –
Мартовским вечером, когда город окутывали сизые сумерки, Иван Слепцов возвращался с рыбалки. Он был одет в тёплый лётный комбинезон, купленный по случаю у соседа, отставного майора, на ногах унты, а на голове – собачья шапка. Иван пребывал в хорошем настроении и насвистывал весёлый мотивчик популярной песенки. В рюкзаке у него, кроме полсотни ершей, лежали несколько приличных судачков и два десятка окуней.
– Ленка порадуется, – подумал Слепцов о дочке.
В прошлом году он принес домой полное ведро раков, ещё живых, топорщивших грозные клешни и двигавших чёрными усами. Визгу-то было, радости! Иван вывалил раков в гостиной на палас, и, пока раздевался и умывался, они расползлись по комнате, веселя и пугая дочь и жену. До полуночи собирали их, находя в самых неожиданных местах, даже возле потолка, куда они забрались по гардинам.
Микрорайон, где жил Слепцов, был построен всего несколько лет назад, и находился в удобном месте, почти в центре города, вдали от чадящих промышленных предприятий. Особенно пригож он был летом, но сейчас утопал в снегу и люди передвигались по полуметровым наледям, которые выросли поверх тротуаров.
Среди множества ледяных кочек была и та, на которой Иван поскользнулся: правая нога попала под левую ногу, он всем телом осел назад и упал, почувствовав резкую пронзительную боль в лодыжке левой ноги, словно окунул её в кипяток.
Боль оглушила Слепцова и некоторое время он лежал без движения, мучительно соображая, что же с ним случилось, почему он лежит, как мешок посреди дороги. Мимо него прошли несколько человек, глянули в его сторону, но ничего не сказали. Только один осуждающе пробормотал: «Вроде и водку по субботам не продают, где только находят…»
Эти слова дошли до Слепцова издалека, будто через вату и никак в нём не отозвались. Он облизал пересохшие губы и почувствовал на языке соль. Это его напугало. Вскоре он ощутил во всём теле нарастающий жар и понял, что вспотел. Боль погнала из тела солёную мокроту, нижнее бельё прилипло к телу. Нестерпимо горела левая нога, будто в пятку ему вбили раскалённый гвоздь.
– Хана! – подумал Иван.
Сделав несколько судорожных вздохов, он подтянул колени к животу, повернулся на живот и привстал на четвереньках. Затем на одной правой ноге поднялся во весь рост, попробовал опереться на левую и ничком упал на тротуар, потеряв сознание.
Очнулся Слепцов в грохочущем железном ящике милицейской машины. Он лежал на стальном ребристом полу, который подпрыгивал на каждой дорожной кочке, и рядом с ним, тоже подпрыгивая, лежала шапка. Он натянул её на озябшую голову и огляделся. В ящике горела тусклая лампочка, на лавках по бокам сидели три пьяных мужика.
– В вытрезвитель везут, – догадался Иван. – Что ж они делают, сволочи!
Он закричал, мужики подняли головы, и кто-то пнул Ивана в бок.
– Ты что! – заорал Иван. – Я – больной! У меня нога!
Мужики заржали, и в ящике стало душно от сивушной вони.
Машина остановилась. Дверь с лязгом распахнулась и в проёме появилась серая шапка с кокардой.
– На выход!
Мужики, пошатываясь вылезли из машины.
– А ты чего лежишь? – спросил мент и, уцепившись за воротник, волоком потащил Ивана к двери.
– Нога, у меня нога! – испуганно закричал Слепцов. – Наверно, сломал!
– Давай, давай! – понукал мент. – Разберёмся
Ухватившись за него, Иван на одной ноге допрыгал до скамейки в приёмном отделении медвытрезвителя. Мужики, которые приехали с Иваном, уже были раздеты до трусов.
– В камеру! – скомандовал им дежурный старлей и посмотрел на Слепцова. – Раздевайся!
– У меня нога! Я трезвый! – сказал Иван. – Я ногу сломал.
Старлей сморщился и глянул на старшего патруля.
– Валялся на обочине дороги.
– Позови фельдшера. Ваши данные, задержанный?
Слепцов сказал. Старлей всё аккуратно записал в книгу.
– Какая нога? – спросила медичка. Иван пошевельнул левой ногой.
– Ой! – заорал он, когда женщина потащила с ноги унт.
– Чёй-ты орёшь! – рассердилась фельдшер. – Резать, что ли?
– Режь, – сказал Иван, – только по шву. Унты новые. Где такие достанешь?
Унт потрескивал под скальпелем, а у Слепцова было такое ощущение, что режут его ногу.
– Да, – сказала фельдшер. – Перелом.
– Вечно ты, Подкорытов! – закричал старлей. – Позавчера сердечника приволок, сегодня безногого!
– А я чо? Чо я? – пробормотал Подкорытов. – Они валяются, надо подбирать.
– А ты шатающихся, качающихся, понял? А то скоро трупы начнёшь возить.
Старлей поднял телефонную трубку и набрал номер.
– Скорая? Советский вытрезвитель, старший лейтенант Качин. Тут у нас имеется клиент с переломом, заберите, пожалуйста. Что? Куда я повезу? Вы соображаете, что говорите? Нет, вы не бросайте трубку. У меня машина для пьяных, а не для больных. Этот? Не пойму, может и трезвый. Вы и определите. Да на чём везти!
Старлей бросил трубку и повернулся к Подкорытову.
– Ты привез, ты и увози. В третью городскую больницу.
– А если не возьмут?
– А ты не спрашивай! Занеси, положи и выезжай на маршрут. Ты сколько за сегодня привёз? Троих. Это разве результат!
Фельдшер кое-как приладила разрезанный унт к покалеченной ноге Слепцова и обмотала бинтом. Мент облапил Ивана и потащил к выходу.
– Постой, – сказал дежурный. – А где носилки?
– Нет носилок, – пыхтя, проворчал Подкорытов. – Второй месяц как кто-то ноги им приделал.
Осторожно, на коленках, Иван влез в железный ящик кузова и лёг на пол. Нога у него не болела, а горела, и огонь поднимался от щиколотки всё выше и выше к паху.
– Всё, – тоскливо подумал Слепцов, – на полгода вырубился. Теперь и отпуск по боку, буду шкандыбать на костылях.
«Спецмедпомощь» мчалась через весь город на окраину, где находилась дежурная больница. Милиционер Подкорытов сидел рядом с шофёром, зорко поглядывал по сторонам и грустил. Дежурный отругал его, и сейчас он прицеливался взглядом в каждого прохожего, готовый задержать любого, кто покачнётся на тротуаре.
– Может к кабаку подвернём? – спросил шофёр. – Сейчас самый расход.
– Поехали, – решил Подкорытов.
Ресторан ещё гудел и сиял огнями, но на выдохе уже было много нетрезвых людей. Они прощались друг с другом, некоторые покачивались, размахивали руками и громко разговаривали.
– Берём вот этих, – скомандовал Подкорытов и показал на троих мужчин и двух женщин, которые в обнимку стояли под окном ресторана и пытались запеть песню.
Подкорытов был здоровый парень и двух мужиков шутя забросил в железный ящик. С третьим вышла заминка, шофёр тянул его за рукав, но тот свободной рукой схватился за железную трубу ограждения окон и орал:
– Это безобразие! Я ответственный работник министерства. Вы поплатитесь за это беззаконие!
Он был явно пьян и поплатиться за него Подкорытов никак не мог, даже наоборот: задержание подвыпившего начальства поощрялось. Сопротивление столичного интеллигента озлило милиционера, он коротким резким ударом отшиб его руку от трубы ограждения и, заломив её за спину, поволок поникшего работника министерства в машину.
– Товарищ милиционер! – заголосила женщина. – Они же не пьяные, мы же вот из ресторана, отпустите их!
– Вам что тоже захотелось в вытрезвитель? – спросил Подкорытов и захлопнул дверцу кабины.
Первый из заброшенных в фургон клиентов споткнулся о Слепцова.
– Слепой, что ли? – проворчал он. – Зальют зенки, а потом пешком по людям ходят.
– Извините, – сказал задержанный, – я плохо ориентируюсь в темноте. У меня, понимаете, близорукость.
– Смотреть надо, – твердо сказал Иван. – Ну, ничего, в вытрезвителе вам всем глаза промоют.
Машина тронулась в путь. Столичный гость негодовал, подпрыгивал на жёстком сиденьи.
– Это безобразие, волюнтаризм чистейшей воды! Хватают, вяжут, бросают. Я буду жаловаться!
– Молчать надо, Артемий Сидорович, – сказал первый задержанный, – никаких протестов! И не говорите, что вы из министерства, а то туда бумагу сочинят. Назовите любое другое место работы.
Задержанные заспорили, составляя план поведения на допросе, а Слепцов опять смежил веки, находясь в странном для него состоянии между явью и сном. Он положил повреждённую ногу на здоровую, опёрся на пол фургона локтями и балансировал в этом положении, стараясь смягчить толчки.
Милиционер Подкорытов сделал всё в точности, как ему сказал дежурный. Он дотащил Ивана до приёмного покоя, посадил на скамейку и ушёл.
В больнице Иван никогда не лежал, бывал только раза два в зубной поликлинике, где ему ставили пломбы, и сейчас он с неудовольствием заметил, что никто не бросается ему на помощь, не сочувствует. За стеклянной перегородкой в кабинетике одна медсестра разговаривала по телефону, другая пила чай с печеньем. К ним зашёл какой-то мужчина в белом халате, взял два листка бумаги и ушёл.
Рядом со Слепцовым сидела старуха, рука у неё была подвязана платком.
– Почему не принимают? – спросил у нее Иван А кто их знает, – ответила старуха. – Ходят туда – сюда, аж в глазах рябит.
«надо что-то делать, – со страхом подумал Слепцов. – Меня уже два часа возят. А вдруг заражение? Отрежут ногу».
– Девушка! – закричал он и бросил в стекло, за которым сидели медсёстры, скомканный кусок бумаги.
Медсестра отставила стакан чая в сторону и распахнула дверь.
– Чего орёшь? Не рожать, поспеешь!
Иван вскипел. Его оскорбило, что нагрубил ему человек, от которого он ждал помощи. В милиции на него не накричали, а тут же больница. И он начал, как говорили впоследствии все дежурные медики, «выражаться нецензурными словами».
Крики и ругань помогли. Ивана положили на каталку и повезли в операционную. Последнее, что он запомнил из событий этого дня был пронзительный и холодный свет, который сменился потемками.
– 2 –
На другой день Слепцов очнулся в состоянии больнейшего бессилия и оглушённости. Голова звенела, будто в ней разом работало несколько часовых механизмов, язык был сухим и шершавым, как наждачная бумага, глаза жгла песочная резь. Тупо ныл затылок, но всего неприятнее было ощущение того, что какая-то непонятная сила вытягивает из него все жилы, и они натянулись, готовые вот-вот лопнуть.
Преодолевая боль, Иван поднял голову и увидел, что от его левой ноги за край кровати уходит стальной тросик.
Он посмотрел по сторонам. В небольшой палате стояли почти вплотную друг к другу шесть коек. На соседней койке лежал на поднятой углом доске мужик лет сорока пяти, подзянанный под мышки белой тряпкой, обёрнутый бинтом. Тряпка была привязана к кроватной спинке.
На другой соседней через проход, в который была втиснута тумбочка, койке сидел старик. На ноге у него было странное проволочное сооружение.
– Очнулся? – весело спросил старик. – Ну, брат, ты и здоров храпеть, ажно рамы дрожали.
– Мне бы воды, – попросил Иван, с трудом ворочая языком.
– Это можно, – сказал старик. – Воды здесь хватает.
Он налил из графина, стоявшего на тумбочке, стакан воды и подал его Слепцову. Вода была тёплой и не освежила рот, не смыла с зубов прикипевшую слюну. Иван поморщился и сплюнул в полотенце.
– Во рту всё спеклось, – сказал он.
Старик порылся в тумбочке и протянул Ивану зелёное яблоко.
– Вот пожуй, – сказал он. – Кисленькое. Мне жена всегда приносит. Я ведь второй раз здесь. Вот пришёл, чтобы спицы вытащили.
– Больно?
– Терпимо. Сейчас наш врач, Александр Петрович, придёт. Скажет, когда вытягивать будет.
– Мне бы надо домой сообщить, что я в больнице, и на работу.
– Давай, я позвоню.
Слепцов назвал номера телефонов, старик пошёл звонить. Сосед слева заворочался, под ним заскрипел деревянный щит.
– Нет, вы посмотрите на этого героя, – услышал Иван резкий скрипучий голос. – У него перелом ноги, лежит под растяжкой, а думает о работе! Жена ладно, жена пожрать принесёт, а с работы он, наверное, ждёт делегацию. А может я ошибаюсь? Может быть ты начальник, так начальников в другие больницы возят.
– Сообщить надо, – смущаясь, сказал Иван, – у меня штамп не доделан.
– Нет вы только посмотрите! – захохотал сосед. – У него штамп недоделан, какой передовик! Слесарь – интеллигент по штампам.
Напор, с которым его атаковал сосед, смутил Слепцова. В другое время он не постеснялся бы послать его подальше, но сейчас, обездвиженный и ослабленный, Иван с опаской искоса глянул на соседнюю койку.
Сосед перехватил этот взгляд и рассмеялся.
– Куришь?
Иван отрицательно мотнул головой.
– Жалко, курить охота, а эти калеки не дают. Берегут здоровье. Собираются жить вечно. Ну ты, дед! – крикнул он старику в углу, который висел на растяжке. – Ты мне скажи, на какой хрен тебе машина? Заметь, ты был на поддаче – страховка-то тю-тю! Машина в лепёшку. Но главное – баба! Ты ей черепок проломил. Особо тяжкие телесные повреждения. Вот соберут тебя здесь кое-как и под стражу.
Старик в углу взвыл от ярости и здоровой рукой запустил в своего обличителя огрызком яблока.
Дверь в палату распахнулась и на пороге показался невысокий румянолицый человек в белом халате.
– Вы опять, Каргин, в своём неизменном репертуаре, – весело сказал он.
– Перевоспитываю оптимистов в трезвомыслящих людей, Александр Петрович, – ответил сосед Слепцова. – Уму-разуму учу на примере своей жизни.
Лечащий врач начал обход. Он был несложен. Александр Петрович никого не осматривал, да и что разглядишь под гипсом, а больше говорил. Он был большой любитель всяких житейских историй и знал их бесчисленное множество, причём никогда не повторялся, и каждый раз рассказывал что-нибудь новенькое из своей врачебной практики. Причём в мужской палате он говорил о случаях с женщинами, а в женской – с мужчинами.
– Это что, – говорил он больному с повреждением позвоночника. – Вот недавно у меня одна выписалась, так сама с третьего этажа выпрыгнула. Была в гостях у подруги, та ушла в магазин, а её закрыла. Больная вспомнила, что ей свиней надо кормить, взяла с балкона и прыгнула. Говорит, я думала, низко.
Иван никогда не думал, что столько много в городе больных со всякими переломами. Человек ему всегда представлялся существом более прочным, а оказывается люди ломают себе руки, ноги, рёбра, позвоночник и прочие кости не в аварийных ситуациях, когда их жизни что-то угрожало, а в те минуты, когда им казалось, что они твёрдо стоят на земле.
– А где у нас Басманов? – спросил Александр Петрович, подходя к Ивану.
– Он пошёл моей жене звонить, – сказал Слепцов.
– Ну а вы как? Обтерпелись?
– Терпимо.
– У него, Александр Петрович, душа о производстве болит, – вмешался Каргин. – Такой там штамп, что без него завод встанет.
– О работе сейчас нечего и думать, – сказал врач. – У вас очень непростой перелом со смещением. Но не расстраивайтесь, вы человек молодой, обязательно выздоровеете.
– Может быть лекарства какие нужны? – спросил Слепцов. – У моей Веры есть возможность достать.
– Ничего вам не нужно, – ответил Александр Петрович. – От переломов, мой друг, лекарств нет.
Дверь в палату отворилась и в неё боком вошёл Басманов.
– Позвонил, – сказал он. – Через час будет.
– Ага, вот и вы, – сказал Александр Петрович. – Готовьтесь: вечером снимать аппарат.- Я всегда готов, – ответил Басманов, усаживаясь на свою койку.
На этом обход закончился. Александр Петрович ушёл, и больные по неистребимой русской привычке обсуждать уходящих, начали говорить о своём лечащем враче. Из разговоров старожилов палаты Иван узнал, что Александру Петровичу пятьдесят пять лет, он женат, но детей не имеет, недавно ездил в круиз вокруг Европы, деньги от больных не берёт, но от небольших подарков не отказывается, специалист по переломам.
– Обыкновенный троечник, – подвёл Каргин итог.
– Почему троечник? – удивился Басманов.
– Самая удобная для жизни фигура. Учился на тройки, живёт на тройки, лечит на тройки. Друзей нет, приятелей куча.
– А сам-то ты? – спросил Иван. Его раздражал этот язвительный тип с переломанным позвоночником.
– Я? – Каргин задумался. – Я даже на двойку не тяну, даже на ноль. Я – скорее всего минус единица, мнимое число, ну да ты в этой житейской математике не петришь.
– Так ты объясни.
– Это нельзя объяснить. До этого дожиться нужно. Впрочем сказать можно. Вот ты себя наверняка считаешь, что ты есть личность, величина реальная, имеешь на что-то право, от тебя что-то зависит. Так ведь?
– Ну, допустим.
– А между тем это тебе только кажется. Ты обыкновенная муха, которая запуталась в паутине чужих слов, и выдаёшь их за свои. А потряси тебя, чтобы вся эта шелуха осыпалась, что останется?
– Ну и что?
– Обыкновенное – пожрать, выпить да бабу помять…
– Тьфу ты, – сплюнул Басманов. – Вот ведь как человека огрязнить можно.
Человек научился ловко маскировать свои истинные чувства и только в момент, когда ему плохо действительно, начинает говорить правду. Я вот, когда падал, что кричал? Мама! И тут я правду излагал всю до конца.
Болтовня соседа утомила Слепцова. Он закрыл глаза и впал в зыбкое дремотное состояние. Сквозь дрёму он еле слышал, как Каргин и Басманов переругиваются между собой, потом и этот шум отдалился, и он заснул.
Ему снилось, что он идёт по огромному тонкому болоту, с трудом вытягивая ноги из горячей чавкающей жижи. С каждым шагом ему было всё труднее идти, болото засасывало его всё глубже, солнце слепило глаза, и тело разъедал горячий пот.
– 3 –
Жена пришла после обеда. В накинутом на плечи мятом халате она выглядела встревоженной и растерянной. Несчастье застигло её врасплох. Вера со страхом смотрела на проволочное сооружение на ноге мужа и молчала.
– Ну вот видишь, – улыбнулся Иван, – лежу.
– Кто тебя так, где? – Вера заплакала. – Что с тобой случилось, миленький?
– Перелом. Как в кино: поскользнулся, упал, очнулся – гипс. Возле самого дома. Да, – вспомнил Иван. – У меня там в вещмешке рыба и унт разрезан.
– А я всю ночь не спала, полгорода обзвонила, уж не знала, что и подумать.
– С работы не звонили?
– Звонили. Спрашивали про чертежи какие-то.
– Ты им скажи, что чертежи у меня с инструментами вместе лежат, в чёрной папке.
Вера кивнула. Её поразила беспомощность мужа, теснота в палате, больничный запах. Смущали и посторонние люди, при которых приходилось вести разговор. Она присела сбоку на койку и стала доставать из сумки продукты.
– За газировку спасибо, – сказал Иван и застенчиво улыбнулся. – Во рту сохнет, только вот удобства у нас все под собой.
Больные смотрели на жену Слепцова, и это смущало его больше, чем её.
– Мы здесь одним миром живем, – сказал Басманов. Я вот утки лежачим таскаю. Няничек-то нет.
– Сколько тебе лежать? – спросила Вера.
– Не знаю, – ответил Иван и погладил руку жены.
Он любил её, любил не отдавая себе отчёт в том, как она ему нужна. Они жили вместе больше десяти лет, и за эти годы успели привыкнуть и срастись друг с другом, как два тесно прижатых друг к другу дерева, возле которого появился подрост – Ленка.
Иван встретил Веру на танцплощадке в городском парке. Они танцевали, потом Иван пошёл её провожать. Была безумна майская ночь, в кустах над рекой надрывались соловьи, а через три дня Вера билась в истерике на вокзале, провожая его в армию.
Первые полгода она писала ему почти каждый день. Иван хранил все её письма, но вскоре переписка стала глохнуть. На пять – шесть Ивановых писем Вера отвечала одним, а затем сухо сообщила, что уезжает из города. Он написал её подруге и узнал, что Вера вышла замуж за молодого лейтенанта и уехала с ним в Германию.
Предательство Веры на какое-то время оглушило Ивана. Он закуролесил, попался в самоволке и получил десять суток гаупвахты. Она отрезвила его, он начал понимать, что жизнь состоит из острых углов, и стоит покачнуться, так и начнёшь натыкаться то на одну, то на другую неприятность. Умом он это понял, но душа саднила, к оскорблённости ещё примешивалось чувство собственной неполноценности, которое преследовало его с детства. Иван был некрасив и наивен. Это начисто лишало его уверенности, он дичился, когда ему случалось бывать в девичьей компании, зачастую над ним подшучивали, он переносил это болезненно, замыкался в себе и молчал. Да и трудно было предположить, что этот диковатый парень с раскосыми навыкате глазами, имел хрупкое и отзывчивое сердце. Девчата в школе считали его олухом.
Вера написала ему к концу службы. Жизнь у неё не сложилась, с надрывной жалостью сообщала она, и её грызёт раскаяние, поэтому и пишет, чтобы Иван знал, что во всём виноваты советы подружек и мать, которая избавилась от неё, а сама тут же выскочила замуж.
Первым чувством Ивана было мстительное удовлетворение. Он решил не отвечать, беспрестанно повторяя про себя, что предателей не прощают. Но после второго письма и фотографии, где Вера предстала перед ним ещё более красивая, чем он её помнил, и в его сердце просочилась струйка жалости, которая постепенно затопила его всего.
Так случилось, что до получения этих писем он посмотрел фильм «Воскресение», а потом прочитал роман и вообразил себя негативом с которого сделан литературный отпечаток Нехлюдова, случай не такой уж и редкий, ибо большинство из нас ищут похожесть в литературных и киношных героях. Нехлюдовщина Слепцова захватила его целиком, он решил, сначала робко, но потом на самом полном верьёзе спасти Веру, ибо считал себя во многом виноватым в том, что её судьба не сложилась. Приобретая такую странную маскировку, любовь к Вере вспыхнула в нём с новой силой, и он написал ей, настаивая на свидании. Она приехала, сняла номер в гостинице и в отпущенную ему по увольнительной ночь было всё – и слёзы, и клятвы, и объятия.
Вера уехала, ему оставалось дослужить полгода, эти месяцы тянулись мучительно долго, и Слепцов узнал, что, кроме любви, бывает ещё и ревность. Он писал ей каждый день, мелочно требовал отчёта, с кем она видится, разговаривает, кто её окружает в музыкальном училище, куда она поступила учиться. Мысли о Вере не давали ему спать, он осунулся, похудел, стал рассеянным, сторонился людей, ни с кем не разговаривал и еле-еле дождался приказа о демобилизации.
Свадьба у них была скромная, всего с десяток приглашённых. Не было ни фаты, ни чёрного костюма, просто сходили, зарегистрировались и устроили вечеринку, где и «горько»-то крикнули всего один – два раза, не свадьба, а так, рядовая гулянка, как сказала Верина мать. Отставной полковник подарил молодым триста рублей и предложил Ивану идти работать на завод, где заведывал кадрами.
– Врастёшь в коллектив, появятся деньги, получишь квартиру, – сказал он в своём поздравительном тосте. – А Верка пусть на пианине бренчит, всё рублей полтораста настукает.
Иван послушался тестя и не прогадал. Тот его устроил слесарем в престижный цех, где делали продукцию на экспорт. Заработки были стабильными и год от года росли. Лет через пять, когда появилась Леночка, он получил двухкомнатную квартиру и зажил своим домом.
Вера после родов расцвела и на неё заглядывались морально неустойчивые прохожие мужского пола. Иван частенько перехватывал эти взгляды и его обжигала волна неприязни к стремлению жены выделиться из окружающих, отравляли ему жизнь, но Вера не давала ему повода усомниться в своей порядочности. Она работала в женском коллективе, общалась только с подругами и постепенно в Слепцове выработались снисходительность к стилю её жизни. Уколы ревности становились всё реже, жизнь была безмятежной, как белый пароход на фоне голубого моря, как вдруг случился этот злополучный перелом, опрокинувший Слепцова на больничную койку.
– Как ты зарос, Ваня! – справившись с волнением сказала жена. – Принести электробритву?
– Принеси. Как Леночка?
– Не говори, измучила. Всё спрашивает, где папа…
– Пойдёшь от меня, ей купи гостинец, скажи, что от русалки.
У Слепцова с дочкой была игра: возвращаясь с рыбалки, он всегда приносил ей шоколадку и говорил, что этот подарок послала ей русалка.
В палату зашла старшая медсестра.
– Вы к кому, гражданка? – она уставилась на посетительницу.
– Ко мне, – сказал Иван.
– У нас правило, – заявила медсестра. – Близкие больных должны хотя бы один раз убрать в палате и подежурить.
Иван нахмурился, Вера и дома убиралась мало: берегла руки. И в больничной обстановке, моющей пол и выносящей из-под больных «утки», он представить её не мог. Слепцов хотел возмутиться, но жена его опередила.
– Хорошо, я подойду к вам, – сказала она и шепнула Ивану. – Дам пятёрку, она и отвяжется.
Слепцов недовольно покрутил головой. А Вера уже говорила с Басмановым:
– Вы уж ему воды подайте, помогите.
– Поможем. Я не первый раз здесь. У них завсегда так. Вы не волнуйтесь.
Поцеловав мужа, Вера ушла, и рядом заворочался лежаший до этого тихо Каргин.
– Красивая у тебя жена, – сказал он и засмеялся. – Красивая…
– Ну и что?
– Да ничего, красивая, говорю…
– Тебе-то какое дело? – озлился Иван.
– Да ничего, просто так.
– Ну и лежи помалкивай!
– Ты чего это взъелся! – удивился Каргин. – Я твою жену хвалю, хочу тебе приятное сделать в твоём одиноком и болезненном положении.
– А ты лучше молчи и посапывай в две дырки.
– Вот дурак! – равнодушно сказал Каргин. – Бабу похвалить нельзя. Остынь! Я вот лучше расскажу вам, мужики, про одного чудика, которому два года впаяли за то, что свою жену на замок запер.
– В квартире, что ли, – откликнулся из угла старик, совершивший аварию. Его теперь интересовали всякие уголовные истории.
– Нет, не в квартире, – хохотнул Каргин. – Жена, надо сказать у него красивая была, вроде как у Ивана. – Он подтолкнул Слепцова в бок. – Вот, значит, стал он её приревновывать, сначала чуть-чуть, а потом больше и больше. Работал этот мужик слесарем на монтаже турбин, командировки чуть ли не по полгода, как такую приманку в городе одну оставлять? А она души в нём не чаяла, на всё была согласна. И придумал этот слесарь корсет с секретным замочком. Застегнёт, ключ в карман – и в командировку. А она – представляете! – терпела, пока не грохнулась в обморок прямо на работе. Вызвали врача, потом милицию.
Иван не мог терпеть разговоров на подобные темы, но наживка была брошена и ее подхватил больной со сломанной рукой.
– Да, теперь женятся! Перемеряют друг друга вдоль и поперёк, а потом во дворец бракосочетания с цветами, с музыкой. Недавно вот перед тем как руку сломать, побывал на одной свадьбишке. Стол, надо сказать, был на уровне, правда, выпивка была замаскирована. Коньяк в бутылках из-под газводы, водка в бутылках из-под минералки. Самовар пятиведерный с пивом. Словом, безалкогольная свадьба. Разговорился с соседом по столу кто жених, кто невест. Сосед молодых хвалит, а про невесту сказал, что она была немножко замужем. Я не понял и до сих пор не пойму, что значит быть немножко замужем.
Все, кроме Ивана, расхохотался. Иван с ненавистью смотрел на корчившихся в судорогах смеха изломанных мужиков и думал о низости жизни, о её вечной грязи, которую нельзя соскоблить с человека никаким образованием и воспитанием. «Боже мой! – думал Слепцов, стискивая зубы. – Как мы легко и быстро поддаёмся стадному инстинкту, радостно приветствуем любую сальность, лишь бы это щекотнуло нас. Нет, человека нужно держать в страхе, иначе он утонет в собственной же грязи».
Мужики, измученные своими болячками и уже не раз переругавшиеся между собой, нахохотались и решили покурить через открытую форточку.
В затхлость больничной палаты сквозь струю дыма пахнуло свежим морозцем, близкой весной и Слепцов остро ощутил своё одиночество и беспомощность, представив на миг, что когда-то и ему придётся помирать, возможно, вот в такой же палате, а на дворе будет начинаться весна, будут слышны весёлые голоса прохожих, но ничего этого он уже не сможет удержать, и жизнь выскользнет из рук, как ледяная сосулька.
Работая с металлом, создавая зримые реальные вещи, Иван не задумывался над течением жизни, она казалась ему бесконечной. Теперь же беспомощность и боль подвели его к некоему краю, и перед ним открылся краешек тьмы, дохнувший на него ледяным холодом. И у него, как и тогда, когда его бросила Вера, вдруг возникла в сердце пустота, в которой звучала мелодия осеннего ветра, печальная и протяжная, как русская песня. И Слепцов почувствовал, что в нём всё ещё живёт тот человек, который писал на гаупвахте стихи и с душевным трепетом смотрел на зябкую дрожь вечерней звезды.
Ночью он спал плохо. Поднялась температура, сон покрывал его сознание зыбкой плёнкой, он слышал всё, что происходило в палате. Это было поверхностное забытье, которое населяли видения, исторгнутые из глубины воспалённого мозга.
– 4 –
Тема женской неверности понравилась всей палате и Каргин при всяком удобном случае возвращался к ней, извлекая из своей памяти массу случаев и примеров, где муж был неизменно рогат и одурачен со всех сторон. Не слышать этого было невозможно, и, хотя Слепцов и притворялся в таких случаях спящим, от злости избавиться не мог. Особенно его бесило, когда Каргин заводил эти разговоры после ухода Веры, всегда приходившей до обеда, чтобы покормить Ивана и поправить ему постель.
Однажды после очередного жеребячьего анекдота, он не выдержал и сказал:
– А в женской палате, наверное, про нас такое же рассказывают.
Каргин утих, но не надолго.
Беспокоило Ивана и то, что никто не приходил к нему с работы. Близких друзей у него в цеху не было, но цехком, руководство, все те, кто его всегда ставил в пример другим, молчали, будто набрали в рот воды.
На шестой день его лежачего положения к Слепцову пришёл тот, кого он меньше всего ожидал увидеть – Федька Рогов, цеховой забулдыга, недавно выписавшийся из ЛТП.
– Привет! – сказал он, проскользнув в палату и огляделся по сторонам. – К тебе наши не приходили?
– Нет, сказал Слепцов, ему было неудобно видеть возле себя человека, которого он неоднократно пропесочивал на собраниях.
– Дела, Ванюха, весь цех на рогах стоит! Ну, и накуролесил ты…
– Ты чего, чего, – не понял Слепцов, – почему на рогах? Я ногу сломал, вот здесь лежу, как бобик на цепи.
– А вытрезвиловка? Там, брат, на тебя такая телега! Словом, решают тебе и тринадцатую рубануть, и с доски почёта соскребут. У них это быстро. Наш сменный, Акимыч, такую речугу сегодня на пятиминутке закатил! Говорит, мол, проявил близорукость, думал ты на трезвых установках, а ты алкаш – подподушечник!
Федька заколачивал в ухо Слепцову слово за словом, а тот никак не мог сообразить, в чём его вина, почему на заводе он объявлен алкоголиком и цеховое начальство замахнулся на него всеми карами.
– Ладно, иди! – отмахнулся он от Рогова. – Нашим привет передавай.
– А как же, – со смешком подхватился с кровати Федька. – Всем передам и начальнику и парторгу и Акимычу. Они ждут тебя, не дождутся.
Иван уже сам добирался до туалета и, выждав, когда Рогов уйдёт, подхватил костыли и попрыгал к телефону. Был уже вечер, начальника цеха на заводе он не застал, и позвонил ему домой.
– Да ты лечись, лечись, – сказал начальник. – У нас запарка. Станок англичане не принимают, что-то строгальщики со станком намудрили. А на тебя, Слепцов, телега. И агромадная! Из райотдела. Задержан, доставлен в вытрезвитель. Я приказал комиссию создать. Пусть разберутся. Сам я, конечно, не верю. Я знаю тебя. Но машина пущена в ход. Так что не волнуйся, выздоравливай.
– Но я не был пьяным, – промямлил Слепцов.
– А в вытрезвители был?
– Был. Но меня подобрали с переломом.
– Не знаю. Акимыч разбирается. Он дойдёт до сути. Пока!..
Положив телефонную трубку, Иван попрыгал к своей палате, но на полпути он остановился, вернулся и позвонил жене. Трубку взяла Леночка. Поговорив с дочкой, Иван позвал Веру.
– А мамы нет! – пропела Леночка.
– Как нет! – Иван глянул на часы. – Уже полдевятого. Где она?
– А она сказала, что задержится.
Заскрипев зубами, Слепцов опёрся на костыли и двинулся к своей койке.
Иван совершенно искренне верил в разумность существующего мира, и прожил уже половину своей жизни с уверенностью, что она устроена самым наилучшим образом. За исключением той давней истории с Верой, судьба ему благоволила, хотя он был безотцовщиной. Брат умер, когда Слепцов ещё не помнил себя, мать работала мотористкой на водонасосной станции. Жили они в поселке при заводе, на котором делали сгущёнку, но сладкого ему доводилось есть мало. У них была изба-насыпуха и небольшой огород. Иногда он вспоминал речушку, лес, помнил вкус малосольных огурцов со своего огорода, вот, пожалуй, и всё. Школа осталась в его жизни сплошным серым пятном, из которого не поступало не одного лица или события. К шестнадцати годам он вымахал на голову выше матери и после девятого класса поступил в профтехучилище учиться на слесаря.
В городе он жил на квартире у разбитной и гулящей бабёнки, у которой было много проходных мужей, поэтому старался бывать дома пореже, а потом получил место в общежитии. Работа с металлом понравилась Ивану, у него было врождённое чувство материала, и любое учебное задание давалось ему легко, будто опиловка или шабрение с притиркой пастой. Научившись началам слесарного дела, он самостоятельно шёл дальше. Со временем, уже после армии, когда Слепцов начал работать на заводе, в нём открылся редкий дар – видеть в сырой заготовке всё изделие целиком. Это помогало ему выполнять работу в более короткие сроки, чем другие. Иван гнал выработку легко, почти играючи перевыполнял план, и на него с неодобрением смотрели другие слесаря, опасаясь, что срежут расценки. Начальство его хвалило, а он был из тех людей, кого похвала окрыляет. Не отказывался и от сверхурочной работы, в курилке помалкивал, не зубоскалил над руководством, это и определило место, которое он со временем занял в цехе.
Ивана все устраивало в его жизни, но полгода назад, на заводе в спешном порядке решили ввести демократию. Никто кроме Акимыча, не претендовал на склочную должность мастера. Но выборы всё-таки устроили с обсуждением и разбором всех цеховых дел. Иван не приметил присутствовавшего на собрании человека, который неистово строчил карандашом в красном блокноте. Слепцов посчитал его за своего, заводского и рубанул всё по правде. Говорил о том, что пора наводить порядок в инструменталке, разобраться с системой оплаты, много чего наговорил, а тот человек всё писал и писал. Досталось и Акимычу.
Через неделю в областной газете была напечатана статья о собрании, где весь упор был сделан на критическом выступлении Слепцова. По форме всё было верно, а по сути получилось безобразие: во всех беспорядках виновным был Акимыч, что обозлило мастера, которому осталось дотянуть до пенсии всего два года. Статья в цехе никому не понравилась, на неё надо было отвечать, и обсуждение статьи вылилось в обсуждение Ивана, который, разгорячившись, начал произносить такие слова, как «гласность», «перестройка», «демократия», а ему в ответ звучали другие – «честь цеха», «лицо коллектива», «рабочая гордость». Поговорили и разошлись, что с Ивана возьмёшь, однако Акимыч заимел на него здоровенный зуб, перестал здороваться, старался подсунуть заказ подешевле. Но как раз это ему не удавалось. Завод изготовлял станки небольшими, практически штучными партиями и без таких спецов, как Иван, обойтись было невозможно, и фактически задания для него давал сам главный инженер, с ним он и имел больше дела, но стоило тому уйти, как появлялся мастер с мелочными придирками.
Слепцов, конечно, не знал, как сработала ментовская бюрократическая машина, в жернова которой он попал по нелепой случайности, да и не хотел знать. Мучаясь бессонницей он никак не мог понять, что он, человек, может быть унижен безо всякого повода, без вины. Ведь судя по рассказу Рогова приговор был произнесён и объяснений от него не требовалось.
Он ворочался, стараясь поменьше беспокоить больную ногу, но никак не мог найти себе место. Простыни смялись, одеяло кололась, подушка жгла затылок.
– Не спится, – тихо спросил Каргин, и в его голосе прозвучало сочувствие.
– Угу, – буркнул Иван, расправляя здоровой ногой простыню под одеялом.
– Я слышал, Ваня, что твой заводской бормотал. Дело обыкновенное. У тебя кровь на алкоголь брали?
– Не знаю.
– Наверное, брали. Возьми у Александра Петровича справку и сунь им под нос.
– Да меня не это бесит. Понимаешь, я сколько работаю – всё на одном месте. И вдруг такое отношение! Я не знаю, как мне на них теперь смотреть. А то – Ваня, давай! Я даю и со временем не считаюсь. А если бы я и в самом деле был пьян, так что? Все прежние годы по боку?
– Машина, Ваня, она и есть машина! – вздохнул Каргин. – Eё запустить легко, а остановить трудно. Обязательно ей нужно кого-нибудь переехать. Но тебе горевать не стоит. Смотри на вещи проще, не думай о жизни того, чего в ней нет. Ты что чин? Стол тебе не надо и секретутку с телефоном. Ты – его величество слесарь! Напильник у тебя не отнимут, а железа на твой век хватит. Было бы у тебя кресло или стул, тогда другое дело.
– Ну, хорошо, – вскинулся Иван. – Ну, был бы я действительно пьяница, прогульщик, а я – мастер. Сам министр говорил, что таких как я, в стране – единицы.
– Если тебя и нужно заносить в Красную книгу,- хмыкнул Каргин, – то только по причине непроходимой глупости. Пойми, Иван-Митрофан, что хорошими нам быть или плохими решают другие, у кого силёнок побольше и извилины повитеватей закручены.
– Но почему им нужны плохие?
– Да чтоб самим лучше быть. Не мости себе голову! Ёлки- моталки! Жена, дочка, квартира, машина, дача! Да что тебе ещё нужно? Живи и не дрыгайся!
Иван не стал продолжать спор, хотя мог бы сказать Картину, что есть на свете вещи, которыми не может поступиться ни один человек. Но это были высокие слова, их Слепцов произносить стеснялся, он часто слышал, как говорят их другие, а в жизни поступают совсем наоборот, и всегда мучительно краснел за чужую ложь и подлость.
– 5 –
Директор музыкального училища расщедрился – дал Вере свой «Москвич». С матерью приехала Леночка. Вера со свёртком – бутылка «Апшерона» для Александра Петровича – прошла наверх, Иван переоделся, простился с Каргиным, Басмановым, другими мужиками из своей палаты и, опираясь на костыли, спустился вниз.
Был полдень, улицы кипели народом. Слепцов глядел по сторонам и удивлялся, сколько забот у людей, все бегут, куда-то спешат, у всех дела. Он любил бывать в толпе, любил её гомон, мелькающие вокруг лица. Но сейчас Иван подумал, что ему нужно привыкать к одиночеству. Он слишком пристально смотрел по сторонам, все его поступки в жизни были вызваны тем, что этого от него хотели другие, и совсем не всматривался в себя. Дни, проведенные в больнице, открыли ему, что он совсем себя не знает, а постичь себя человек может только в одиночестве.
Вера оживлённо разговаривала с шофером, молодым с бакенбардами парнем, об училищных делах. Слепцов посмотрел на открытое круглое колено жены, поморщился, но промолчал. В другое время он обязательно сделал бы ей выговор, но сейчас ему было не интересно, о чём она говорит и как выглядит.
Нога, привязанная бинтом к тапочку, горела своим болезненным огнём, и, чтобы отвлечься, он стал расспрашивать дочку о её делах.
Квартира встретила Ивана тишиной, чистотой и уютом.
– Леночка пол вымыла, – сказала жена, помогая Слепцову снять верхнюю одежду.
– Молодец, Ленок! – похвалил Иван дочку и попрыгал в гостиную.
Лёжа на диване, он смотрел на комнатную обстановку и подумал, что Каргин был по своему прав. Два ковра за восемьдесят рублей, цветной телевизор, стереосистема – чем не счастье. В холодильнике у запасливой Веры всегда был балычок, баночка икры, красная рыба и дежурная бутылка водки. Живи, поплёвывай в потолок. Напрячь извилины, так можно из полтысячи в месяц не выходить.
Слепцов с усмешкой посмотрел на ковёр, припоминая, что они полгода стояли за ним в очереди, ходили на запись. В день продажи толпа осатонела, рухнул прилавок, появился наряд милиции и с трудом установил порядок. У Веры все пуговицы на шубе оторвали. Купили, привезли, повесили на стену. Жена сочинила по этому случаю небольшой банкетик. Пришла тёща со своим полковником, уж она этот ковёр щупала, разглядывала, измеряла, чуть ли языком не лизала. Иван пыжился от гордости – на свои кровные куплено, первая стоящая вещь в доме. Выпил рюмочку-другую, стал развивать идею перед тёщей насчёт машины. Тьфу!..Вспомнить сейчас, так воротит! Живёт человек, тянется, уродуется на работе ради тряпок или куска железа с колёсами, природу вокруг самого себя переводит ради того, чтобы сказали, что он живёт не хуже других, а смерть его-чик! И – готово!
И налетят родственники, растащат по своим углам нажитое добро, а ему пожалеют денег даже на жестяной памятник.
Прошлой осенью такая история случилась с его соседом. Одинокий был старик, древний, пахнул погребной плесенью, в квартире грязи на ладонь, ел что попало, но свои двадцать пять тысяч не тратил. Племянники его и так, и этак уламывали, а он ни в какую. Отступились они, перестали ходить. Старик помер тихо, без звука, дня четыре в квартире пролежал, пока тухнуть не начал. Вызвали из жилуправления, милицию – законно помер дед. А хоронили как? Племянники не пришли, денег, кроме сберкнижки с двадцатью пятью тысячами нет. Приехала какая-то пьяная команда. Положили в ящик, увезли на кладбище, зарыли в самом неприкаянном месте без креста или звезды. А сберкнижку и партбилет с тысяча девятьсот семнадцатого года власти забрали.
Леночка опять с расспросами пристала:
– Папа, а что у тебя в ноге?
– Железный штырь. Вколотили молотком в пятку, чтобы крепче было.
– Ой, папанчик! Больно?
– Немного, – Иван погладил дочку по голове.
Второго ребёнка Вера не захотела, да и он не настаивал. С деньгами тогда было туго: подошла очередь на «Жигули», пришлось у тестя взять в долг четыре тысячи, потом гараж…
Тёща Веру одобряла во всем.
– Нечего нищету плодить. Сумейте хоть одного ребёнка обеспечить и вывести в люди. Ещё ни машины, ни дачи, а настрогают ребятни, а после маются. Ни себе жизни, ни детям…
Тесть как человек военный был сторонником расширенного воспроизводства солдат в государственном масштабе, но когда этот вопрос хотя бы косвенным образом касался и его, как деда, то предпочитал помалкивать.
Обед Вера подала в комнату прямо к дивану на столике с колёсами, собственноручном Ивановом изделии, предназначенном для потчевания коктейлями знакомых музыкантш и музыкантов. Чертежей столика не было и Слепцов делал его с картинки из американского журнала. Получилось нормально – титановые стойки, отделан орехом. Для пущего тумана Иван заказал у заводского гравера табличку с изображением бизона и надписью на английском языке. Столик был вроде бара и содержимое таил внутри. Гости ахали, Вера помалкивала, а Слепцов самодовольно улыбался, глядя на музыкальную публику.
Иван нехотя похлебал суп, поковырялся в картошке с мясом и опять откинулся на подушку.
– Ты что такой хмурый ? – спросила Вера.
– У него, мама, штырь в ноге, – вмешалась Леночка.
– Да так, – ответил Иван, думая о чём-то своём. – Кстати, где ты была вечером, я тут как-то звонил из больницы.
Вера задумалась, а затем всплеснула руками.
– Ах, вон когда! Понимаешь, билеты нам дали на вечер органной музыки. Сам Мицахов приезжал! Я маме позвонила, чтобы она к нам приехала, а у неё мигрень!
– Органы, потом рестораны! – Иван отвернулся лицом к стене.
– Леночка! Ах, какой у нас папанчик дурачок! Ты просто не представляешь! Ведь мы его любим, так ведь?
– Любим! Любим!- закричала Леночка, прижимаясь к отцу. – Он у нас хороший.
– Был хорошим, — огрызнулся Слепцов.
– Не дури, – сказала Вера. – Должны же быть какие-то рамки приличия.
– Да ну тебя к едрене- фене!
– Ну, милый мой, – обиделась жена. – Если бы я не знала, что ты ногу сломал, я бы подумала, что ты ударился головой. Что за бред?
– Вот именно – головой шарахнулся, – вздохнул Иван. – Оставьте меня в покое.
Вера фыркнула и ушла на кухню. За Леночкой пришла подружка, и они выбежали на улицу играть. Иван остался в комнате один. Он лежал с закрытыми глазами и не задавал себе никаких вопросов, они были ему не нужны, ибо многое для него в последние дни стало ясным. Он понял, что жизнь имеет не только лицевую, зачастую приукрашенную сторону, но и оборотную, которую трудно различить с первого взгляда, но именно она, эта оборотная сторона – и есть то самое настоящее, которое человек познаёт ценой утрат и ошибок.
Протянув за голову руку, Иван нащупал кнопку и включил стереосистему. В комнату ворвался хриплый, с надрывом, голос:
– Вдоль дороги лес густой
С Бабами- ягами.
А в конце дороги той
Плаха с топорами…