Тесно жилось Мишке, неуютно. В школе уроки, дома отец с порога требовал дневник и за каждую двойку устраивал сыну выволочку. Хлестал его отец ремнем, зажав голову между колен, а Мишка сопел, но молчал. От напряжения все тело сводила судорога, и он долго после битья не мог распрямить руки и ноги. Мишка сухой, ремень синяков на его теле почти не оставлял, да и пообвык он к отцовским трепкам, знал, что главное – не злить его, особенно если виноват, а то достанется под самую закрутку.
Не кричал Мишка еще и потому, что рядом в спальне лежала больная мать. У нее астма, а может быть и другая болезнь, которой доктора не найдут названия. В больницу ее не брали, как безнадёжную, и целые дни она лежала на кровати, уставив глаза в потолок, лишь изредка впадая в тяжелое забытье.
Мать волновать ни в коем случае нельзя. Малейший нервный всплеск ее хилого организма мог привести к смерти – так сказал участковый врач, изредка появлявшийся в квартире Синюгиных. В комнате матери пахло камфорным спиртом, которым ее протирал отец, чтобы не начались пролежни. Ела она мало, как птичка, поклюет творога, выпьет за день один два стакана молока. Изредка попросит сварить уху или простенького без мяса супа. Мясо она совсем не ела – на дух оно ей даже не шло. Так и прибавляется на молоке и хлебе.
Отец, возвращаясь из поездок, — он работал шофером рефрежератора и ходил в дальние рейсы – всегда привозил матери что-нибудь из еды, но она не ела его гостинцев, чуть погрызет яблоко, так оно и валяется рядом с ней на одеяле, пока не засохнет. Иногда Мишка слышал, как они разговаривают друг с другом.
– Не жилица я, Федя. Все, скоро освобожу тебя. Ты прости меня, что такая квёлая я тебе досталась. Уйти бы скорей, чтобы людям свет не застить! Мишку вот жалко, да и тебя. Как вы тут будете…
– Ладно тебе, Дуся, – нервно бормотал отец. – Еще пойдешь на поправку. Главное, весну пережила. Для астматиков, главное – весну пережить. Вот уж и лето на носу. Поправишься. Поедем с тобой в деревню, к моим. Может там легче будет.
– Нет уж, Федя, нет, – шлепала мать. – В днях дело. Чую, скоро уйду. Ты Мишку не обижай. Бьешь его поди?.. Он-то ничего не говорит.
– А что ему, стервецу, сделается, – вздыхал отец. – Завалил ведь квартиру двойками. Не хочет учиться, никакого с ним сладу. А ремнем не испортишь. Меня, если бы отец не порол, так из тюрьмы бы и не выпускали.
– Ладно уж, – говорила мать. – Вот потом-то что будет, после меня? – Она всхлипнула, а отец начал раздражительно сопеть. – Неизвестно еще, какая после меня в дом придет. Пусть раззолотая, а все равно не мать. Ты уж не дозволяй чужому человеку его обижать. Христом-богом молю, Феденька!
– Заладила свое, – недовольно буркнул отец. – Ты еще всех нас переживешь. Скрипучее дерево, сама знаешь, дольше всех живет. Оклемаешься…
Слыша, что отец повышает голос, Мишка ниже склонялся над тетрадкой. Почерк у него плохой, буквы разваливаются в разные стороны, заезжают на поля тетради, да и думал он совсем не о задании, а о том, как улизнуть из дому.
Сегодня, как раз выпадала такая возможность. Выйдя из комнаты матери, отец строго посмотрел на Мишку и начал собираться на работу. Поездки у него были дальние, находился он в них по несколько суток. Это были Мишкины дни, тогда он весь день лётал на улице, я являлся домой, когда уже совсем темнело.
– Из дому ни на шаг, – сказал отец, подхватывая на плечо лежавший у порога вещмешок. – Мать плоха. Учи уроки, вернуть из поездки – проверю.
Мишка молча смотрел на отца, и по его виду нельзя было понять, слышал он или нет обращенные к нему слова.
– Что молчишь, как пенек? – сказал отец и хотел было пройти к столу, но остановился на полдороге, потому что был уже обут и пачкать пол не хотелось. – Вот вернусь, поговорим.
Прежним остановившимся взглядом Мишка из окна смотрел вслед отцу, который, слегка горбясь, прошел до калитки и, не оглядываясь, сел в грузовик.
Убедившись, что отец уехал, Мишка сгреб одним махом учебники и тетрадки со стола и достал с книжной полки большой географический атлас. Любимым его занятием было, оставшись одному, рассматривать эту книгу, находя в первую очередь на карте поселок, где он жил, и, оттолкнувшись от него, путешествовать по прожилкам железных и автомобильных дорог и рек. Особенно его привлекало огромное синее пространство морей и океанов. Мишка с интересом читал названия океанских островов и пальцем прочерчивал по бумаге маршруты до туманных земель, встающих из водной пучины.
В его фантазиях самым невероятным образом перемешивалось вычитанное из книг и виданное по телевизору, и он непременно представлял себя разведчиком, наподобие Штирлица, который совершает самые отчаянные дела и выходит победителем во всех схватках. Шпионские фильмы, особенно со стрельбой, драками и убийствами, Мишка смотрел взасос, переживая виденное всем сердцем и кое в чем даже пытался подражать киногероям.
Неизгладимое впечатление на всех мальчишек поселка, где жили Синюгины, произвела фильмы с участием Чака Норриса. На улицах, и во дворах, и в школах только и слышались мальчишеские вопли: «И-я-а! И-я-а!» В один миг вся пацанва стали каратистами. Отпинали, что не попадется под ноги, которые у них прямо-таки зуделись. Пинали заборы, телеграфные столбы, стены зданий и все это делалось с отчаянным выкриком.
Подобно другим, Мишка тоже кричал: «И-я-а!» и отрабатывал удары ногой на каждом подходящем для этого дела предмете. Весна, карате, путешествия по атласу начисто отбили у него охоту учиться, и он ходил в школу только под страхом свирепого наказания, которым постоянно грозил ему отец.
Письменные работы он наловчился списывать у Женьки Егорова, своего дружка, который сам приносил ему их домой. У Женьки в этом был тоже свой расчет: пока Мишка переписывал в свою тетрадку домашние задания, Женька брал в руки атлас и пускался по нему в путешествия.
– Клевый у тебя атлас, – говорил он, раскрывая книгу на какой-нибудь части света.
Егоровы жили бедновато. Отца у Женьки не было, а мать работала на водонасосной станции и получала немного. Но денежные нехватки мало были заметны на Женьке, одевался он опрятно, правда, у него не было своего мопеда как у Мишки, да и атлас купить ему мать не могла. Зато учился Женька хорошо, и тройки почти не появлялись в его дневнике.
Мальчишки знали друг друга столько, сколько себя помнили. Ходили в один детский сад, потом вместе пошли в школу. Женька был повыше Мишки ростом и сильнее, но уступал ему в ловкости и быстроте. Разногласий между ними почти никогда не возникало, несмотря на то, что Мишкин отец постоянно ставил Женьку в пример своему сыну.
Женька пришел к Синюгиным, как обычно, после того как сделал уроки.
– Привет, – сказал он. – Ты не видел, наверно, а у вас сирень расцвела.
Мишка оторвался от атласа, встал со стула, распахнул окно и выглянул на улицу.
– И правда, – сказал он. – Вот здорово! Сейчас мы это дело провернем. Уроки спишу, когда вернемся. Ты не раздевайся, я сейчас. Московский поезд через час будет, как раз успеем.
Мишка одел куртку, сунул ноги в кроссовки, забежал на кухню и выгреб из стола купленное отцом к чаю печенье.
– Миша, ты куда, сынок?.. – спросила из своей комнаты мать.
– Я счас, мам, скоро вернусь, вот только к Женьке схожу, – ответил Мишка и выбежал на улицу.
Дом, в котором жили Синюгины, был на две семьи, и к квартире примыкал небольшой огород, на котором росли несколько яблонь, а возле сарайчика, где хранили дрова для ванной, рос узловатый и раскидистый куст сирени. Мишка притащил лестницу, привалил ее к дощатой стене сарайчика и стал ломать сирень, сбрасывая все вниз в руки Женьки.
За полчаса работы мальчишки оборвали куст. Набралась большая охапка пышных веток, которую они разделили на две вязанки, связали каждый припасенной бичевкой.
– Знаешь, Мишка, мне как-то боязно, – признался Женька, когда они вышли на улицу и по асфальтному тротуарчику направились к вокзалу. – Вдруг кто из своих увидит?
– Чепуха, – сказал Мишка. – Сирень-то наша. Мы ее нигде не воровали. Ты что забыл, зачем нам деньги нужны?
Вокзальный базарчик – два ряда нестроганных лавок под фанерным навесом – был почти пуст. Стояли только три тетки с капустой баночного посола, солеными огурцами и семечками. Мишка на всякий случай пристроился подальше от них, сирень разложил кучками по шесть-семь веток в каждой и на куске фанеры написал: «Свежая сирень. Цена 1 рубль».
– Не дорого? – спросил Женька.
– Ты что не знаешь, почем торгуют? – возразил Мишка. – По три рубля берут и ничего. А наша сирень свежая, полураспустившаяся, привезут домой и еще в квартире неделю будет стоять.
– Ах, глупая, я глупая, – вздохнула бабка, торговавшая капустой в банках. – У меня ить этой сирени полон палисадник. А мне и в голову не пришло.
Народу на перроне прибывало, поселок был маленький – скукота, и многие от нечего делать, особенно в первые весенние дни выходили из дома прогуляться и шли к вокзалу, потому что возле него раньше просыхали дорожки. На базарчике прибавилось торгующих: подошли две бабки с горячей картошкой, а у мальчишек появился конкурент – Гришка Подзаборный, местный пьянчушка, притащивший букет сирени.
– Почем торгуете? – спросил он Мишку, дохнув одеколонным перегаром.
– Рупь, – сказал Мишка, бесстрашно поглядев на Подзаборного.
– Ты что ни ха-ха не понимаешь? – удивился Гришка. – Трояк и никак не меньше. Я вот этот веник за червонец толкаю.
– Ну и толкай!
– Ты это чего, кого! – начал заводиться Гришка, но зашумели бабки: «Отойди от пацанов, а то сейчас милиционера позовем!»
С милицией Гришка встречаться не любил, поэтому, ворча, отступил, погрозив Мишке грязным кулаком.
– Одно слово – Подзаборный! Как только зиму пережил, ведь во всех сугробах переспал, – сказала одна бабка.
– Ничего им таким не делается! – зашумели другие старухи. – Ни какая зараза их не берет!..
Крадучись и шипя тормозной системой, на станцию вполз московский поезд. Из вагонов высыпали пассажиры и устремились кто куда. Вокруг прилавка базарчика столпился народ.
– Сирень! Кому сирень! – заорал Подзаборный, размахивая своим веником. Покупатели, узнав о цене, очумело отшатывались от Гришки, а одна пассажирка напрямик его спросила, не сошел ли он с ума.
– По какой цене водка, по такой и глотка, – сразил женщину своим похмельным фольклором Гришка. – Бери за пятерик!..
– Три рубля, пожалуй…
– Четыре, – стоял на своем Подзаборный.
– Да берите у мальчишек, они по рублю торгуют, – сказала бабка, у которой бойко шла торговля огурцами и горячей картошкой.
Приготовленные Мишкой кучки сирени покупатели расхватывали без разговоров. Женька принимал деньги, отсчитывал сдачу и в несколько минут их товар был почти раскуплен. Оставалось только пять букетов.
Двое мужчин в адидасовских спортивных костюмах остановились возле мальчишек.
– Вот вам типичный и наглядный пример, Лев Ромуальдович, – сказал один из них, – что наше общество нездорово, хотя вы и несогласны. Мальчишки торгуют на рынке и постигают власть и, если хотите, сигу денег, нетрудовых заметьте, раньше самоценных идеалов. Не благородные герои занимают их головы, а расчет, чистоган, а это скажу вам опаснейшая бацилла.
– А мы сейчас спросили их самих, – решился Лев Ромуальдович. – Мальчики, кто для вас является идеалом, человеком, которому бы вы хотели подражать?..
До Мишки не сразу дошел смысл вопроса. Он как раз в это время занимался подсчетом выручки и прикидывал, как бы сбыть оставшуюся сирень.
– Цена букета один рубль, – сказал Мишка, – тут же ясно написано…
– Да прискорбно, – сказал, отходя от прилавка, Лев Ромуальдович. – Вы правы, мы где-то что-то там такое проглядели в воспитании подрастающего поколения…
– Сирень! Свежая сирень, – закричал Мишка, видя, что до отправления поезда остаются считанные минуты, и пассажиры кучкуются возле своих вагонов.
– Что родителям помогаете? Молодцы! – подскочил к ним парень в спортивных брюках и в рубашке с лейтенантскими погонами. – Давайте все букеты, – он бросил на прилавок пятерку, – вот это подарок будет!..
Лейтенант сгреб в охапку сирень и с разбегу прыгнул в вагон начинающего набирать ход поезда.
– Сколько всего? – спросил Мишка провожая взглядом последний вагон.
– Восемнадцать рублей, – ответил Женька, пересчитывая деньги. – Здорово, да?
– Завтра еще пойдем, – сказал Мишка.
– А сирень где возьмем?..
– У материной сестры знаешь какой куст! Там рублей на двадцать наломать можно.
– А даст?
– Даст. Я ей зимой свежей рыбы носил. Она меня любит.
Торговля на базарчике сворачивалась. Бабки укладывали непроданные товары в ведра и, подцепив их на коромысла, уходили. Перрон опустел, и заходящее солнце отражалось в заколоченных стеклах окон вокзала.
– Пойдем в буфет, – предложил Мишка, – газировки выпьем.
– Пошли, согласился Женька.
В буфете, навалившись на стойку, стоял Гришка Подзаборный и тряс сиреневым букетом перед лицом продавщицы.
– Купи, – канючил он. – Ведь сирень только сорванная.
– А зачем она мне, – сказала продавщица, щелкая на счетах. – У меня самой под окном такая лесина стоит…
Женька предостерегающе потянул Мишку за рукав, но тот уже подошел к буфету и положил на стойку смятую рублевку.
– Бутылку «Буратино»…
Гришка оглянулся.
– А это ты шкет? – заворчал он. – Из-за тебя, гада, никто не купил у меня сирень!
Он схватил Мишку за куртку. Гришка не видел Женьки, и тот не бросил товарища в беде, подошел к Подзаборному сзади и быстро опустился на четвереньки.
Как действовать дальше, объяснять Мишке было не надо. Он изловчился и боднул Гришку с подскоком головой в подбородок. Гришка отшатнулся и кубарем через Женьку полетел на пол, сшибая легкие общепитовские столы и стулья.
– Караул! – завопила буфетчица. – Милиция! Милиция!
Не дожидаясь, пока Подзаборный встанет на ноги, мальчишки бросились бежать.
– Как я его, – хвастливо сказал Мишка, когда они подошли к его дому. – Чистый нокаут, одним ударом! – И, подпрыгнув, он треснул ногой по штакетнику: И-я-а!..
– Смотри, прихватит где-нибудь.
– Не прихватит, у него на завтра все забудется.
– Слушай, – сказал Женька. – Пойдем к Фатьянычу.
– Не, надо математику переписать, да и мать покормить.
Мать, едва они зашли в дом, позвала Мишку и попросила пить. Мишка налил в чайную чашку кипяченой воды и отнес ей.
– Ну, как тетя Дуся там? – спросил Женька.
Мишка ничего не ответил, махнул рукой и сел переписывать домашнее задание. Женька раскрыл атлас, взял линейку и начал что-то вымерять по карте.
Переписав уроки, Мишка подошел к другу.
– Ну как? Сколько получается?..
– Да не пойму вот, надо разбираться. Если по прямой, то за пять тысяч километров. Но река извилистая, тут надо циркулем промерить.
– Давай лучше деньги посчитаем.
– Давай.
Вынув книги, Мишка достал с полки прислоненный к стене конверт и высыпал деньги на стол.
– Тридцать три рубля с сегодняшними, – сказал Женька и вздохнул, – маловато…
– А ты прикинул, сколько надо?
– Сам считай: компас, фонарик, спиннинг, примус, сахар, соль, спички, аптечку – это самое-самое, на первый случай. Ласты надо? Надо. Деньги еще нужны, ведь и без бинокля нельзя.
– Ничего, – сказал Мишка, складывая деньги обратно в конверт, – разживемся. Завтра еще сирень продадим рублей на двадцать.
– Как бы Гришка не помешал.
– Не помешает, а полезет, так еще раз к полу припечатаем.
Женька засобирался домой. Мишка проводил друга до калитки, запер ее на задвижку и постоял немного на улице, глядя в синее звездное небо. Он любил смотреть на звезды вприщурку, тогда они расплывались, вибрировали, и от них в разные стороны росли сияющие лучи.
Теплый сопящий комок ткнулся ему в ноги.
– Дружок, Друня, – обрадовано сказал Мишка. – Ты где это целый день шастаешь, не дозовешься тебя? Ну, пойдем, я тебя покормлю.
На кухне Мишка покормил пса хлебом, сам напился чаю и пошел к матери. Увидев сына, Евдокия улыбнулась.
– Подойди, – она погладила сына по щеке. – Загорел-то как! В школе не балуешься?
– Нет. Все нормально, – ответил Мишка и выдвинул ящик комода. – Давай я тебе простыни заменю…
Он помог матери встать с кровати, сдернул мятые, пахнущие потом простыни, постелил новые и сменил на подушке наволочку.
– Телевизор включить?
– Включи.
После программы «Время» шел какой-то старый фильм о геологах. Ничего для себя интересного Мишка в нем не нашел и пошел к себе в комнату.
Засыпая, он видел остров с высокими зелеными пальмами, пустынный песчаный пляж, на который накатывались пенистые пахнущие сиренью волны. По колено в воде, удерживая лодку, на мачте которой вспыхивал красный с белым якорьком флаг, стояли он, Женька и Фатьяныч.
И чей-то голос со стороны, праздничный и торжественный, говорил: «Завершилось первое в истории человечества беспримерное и героическое путешествие отважных советских исследователей, покоривших водные просторы Волги, Дона, Азовского, Черного, Средиземного морей и Атлантики. С волнением следили все советские люди за героическим рейсом. Они выстояли и победили…»
На Фатьяныча, Мишку и Женьку откуда-то сверху полетели белые цветы. Они засыпали всю лодку, качались на Волнах, а по песчаному берегу бегал Дружок и лаял. Вода поднималась все выше и выше, обволакивая все тело Мишки мягким ласкающим теплом. Вот она уже захлестнула его с головой, но – странное дело – Мишка дышал в ней, только вдруг все стало темнее. Потом Мишка почувствовал, что его куда-то понесло по зыбкому все убыстряющемуся течению, и он уснул. Через незашторенное окно комнату освещала луна, по двору с лаем метался Дружок, но Мишка уже ничего не видел и не слышал.
На следующий день уроки в школе закончились раньше обычного: заболела учительница русского языка. Это известие было встречено в классе таким радостным шумом и гомом, что поначалу Мишка не понял, что сказал ему Женька.
– Пошли к Фатьянычу! – закричал Женька.
Мишка согласно кивнул, и они, не заходя домой, направились к старику, который сторожил дебаркадер, где останавливались ходившие летом по реке теплоходы и другие суда. Дебаркадер был крепким плавучим строением, и Фатьяныч обосновался в его трюме, приспособив для отопления своего жилья самодельную печурку, которую сложил из красного кирпича.
Родных у Фатьяныча в поселке не было. Хотя ему уже перевалило за шестьдесят, пенсию из-за своей бездомности он не получал и жил на зарплату сторожа, которую ему платили только в навигацию. Зимой он коротал время за плетением корзин, которые продавал на поселковом базарчике, и ловил на удочку рыбу.
Летом у дебаркадера было весело: приходили теплоходы, останавливались «Метеоры», толпились встречающие и приезжающие, по соседству на лодочной станции стрекотали моторы. Зимой дебаркадер почти до самого флагштока заносило снегом, и он становился похожим на громадный сугроб, из которого вился дымок печурки. Со временем снег твердел, и к Фатьянычу надо было спускаться вниз, сначала на палубу, а потом в трюм.
– У меня осенью холодно, – говорил Фатьяныч. – А зимой – теплота! Зашпаклюет снегом все щели можно и печку не топить, только проветривай помещение для освежения воздуха.
Поселковые его не понимали. Это был безалаберный человек, за всю свою жизнь не усвоивший той истины, что живет он в век товарно-денежных отношений. Им казалось непонятным и странным его существование на отшибе от их жизни, без собственного дома и квартиры, без семьи и настоящей, дающей почувствовать себя человеком работы. Вина Фатьяныч не пил, поэтому друзей у него не завелось. Кое-какие пожилые бабы приглядывались к нему на предмет соединения судеб, но вскоре тоже отступались, потому что не почувствовали встречной заинтересованности. Фатьяныч как рыбак по самой своей натуре, любил одиночество и не хотел затруднять существование чьи-то присутствием.
В поселке он появился лет пять назад с первым теплоходом. Отвергнутые им невесты злорадно судачили, что он приехал в лагерной телогрейке и кирзовых сапогах, но это была обыкновенная бабья ложь. Одет был Фатьяныч в осеннее пальто, имел при себе чемодан и рюкзак, а остановился он здесь только потому, что места ему здесь на реке показались рыбными и уловистыми. К тому же и подвернулась, не бог весть какая, но работа. И Фатьяныч жил не с посёлком и населяющим его народом, а с рекой, и даже каютка его находилась ниже уровня воды. Летом он, засыпая, слышал, как в стены его жилища тычутся носами волжские рыбы, а зимой он вмерзал в лёд вместе с рекой. С Мишкой и Женькой Фатьяныч познакомился прошлым летом, когда они из пустых железных бочек сделали себе плот и пытались сплавиться на нём вниз по реке до Астрахани. С экспедицией мальчишек ничего не получилось: перед самым отплытием кто-то продырявил все бочки, и плот затонул недалеко от берега, не успев проплыть по реке и полкилометра. Вплавь Мишка и Женька добрались до дебаркадера, обсушились у Фатьяныча и рассказали ему о своём неудавшемся предприятии. Старик загорелся ребячьей идеей.
– Это же просто здорово! – сказал он. – Как я сам раньше не додумался до такой простой вещи! Только лучше не лодка, а баркас. На нём устроить каюту, мачту с парусом и плыви по Волге. Застанет зима, так причаливай к любому берегу и зимуй.
Воображения Фатьянычу явно не хватало, и, посоветовавшись, мальчишки решили пока не говорить старику об островах Зелёного Мыса, а объявить ему об этом только тогда, когда баркас выйдет в Чёрное море.
Союз трёх был заключен, была дана клятва не говорить никому о намечавшейся экспедиции, и с осени у дебаркадера закипела работа.
Старый речфлотофский баркас, полагавшийся поселковой пристани по штатному расписанию, пребывал в полузатопленном состоянии. Его вытащили на берег, подкатили под него бревна, а когда он обсох, начали заделывать пробоины. Раньше начальство, заметив рвение Фатьяныча и его помощников, распорядилось выдать со склада весла и краску. К ледоставу баркас сиял, как новенький, оставалось только опробывать его на воде и сделать мачту и каюту. От снега на зиму Фатьяныч заботливо укрыл его брезентом.
Зимой мальчишки часто приходили к Фатьянычу и обсуждали маршрут движения. Деньги, вырученные стариком за корзины, уходили на приобретение парусной оснастки, которую Фатьяныч заказал сделать одному поселковому умельцу. Кроме того, покупался сахар, чай, макароны и другие продукты длительного хранения. Все купленное Фатьяныч тщательно учитывал и записывал в бортжурнале, который был заведен с тех пор, как баркас вытащили из воды. Он был противником пустячных и необдуманных трат.
– Зачем нам компас? – спросил Фатьяныч Женьку, который невольно обмолвился о полном навигационном оснащении судна. – Мы и без компаса знаем, где север, где юг. И бинокль ни к чему. Я еще, как филин, в темноте вижу.
Мишка толкнул Женьку под столом ногой и перевел разговор на другую тему.
Иногда мальчишки приносили с собой атлас, и они, втроем, долго сидели, склонив головы над географической картой, где крохотной точкой на берегу Волги был отмечен их поселок. Отступая от этой точки вниз к Каспию, они горячо обсуждали предполагаемый маршрут, намечали будущие остановки, прикидывали, чем на них заняться. За этими занятиями прошла зима.
Баркас был спущен на воду и покачивался на волнах у дебаркадера, ожидая дня, когда кончатся занятия в школе и можно будет тронуться в путь.
Из школы на пристань быстрее всего можно было попасть задами, и мальчишки пошли этим путем, вдоль поселковых огородов и узкого и глубокого оврага, который тянулся до самой Волги.
Река открылась им вся сразу, когда они вышли на высокий обрывистый берег. Перегороженная где-то внизу плотиной, Волга разливалась так широко, что противоположный берег реки еле проглядывался в белесой туманной дымке. Над дебаркадером развевался вымпел, и с криком летали чайки.
Фатьяныч сидел в баркасе, сторожно наблюдая за брошенными в воду удочками.
– Клюет? – спросил Мишка спрыгивая в баркас.
– Не для клева время, – ответил Фатьяныч. – Так удилища мочу, чтоб не пересохли, да и скукота.
– А мы, Фатьяныч, вчера восемнадцать рублей заработали, – похвалился Женька. – Сирень на вокзале продавали.
– Да ну, – удивился старик. – Деньги – это хорошо. Надо лесок подкупить, крючков…
– Скоро пойдем, – мечтательно сказал Мишка, – вот только закончатся занятия – и в путь! Да здравствует свобода.
– Послушайте, – сказал Женька, – а ведь по всем правилам нужно, чтобы у нашего баркаса было имя.
– А что, – согласился Фатьяныч. – название у судна должно быть.
– Ну, и как назовем? – спросил Мишка. – Может просто «Волга»?
– Таких названий, хоть пруд пруди, – возразил Женька. – Надо назвать так, чтобы это было единственное в мире название. Я уже придумал такое – «Жемифат». А, здорово?.. Женька, Мишка, Фатьяныч. И звучит как французское, поэтому будет понятно иностранцам.
– Иностранцы нам ни к чему, – рассудительно сказал Фатьяныч, сматывая удочки.
– У тебя Фатьяныч, белая краска есть? – спросил Мишка.
– Есть, а что?..
– Тянуть нечего, сейчас и напишем.
Баркас подтянули к берегу, старик принес банку краски и кисть, и Мишка написал на носу судна яркими белыми буквами название.
– Значит, дней через десять тронемся, – сказал Фатьяныч. – Я уже своему начальству заявление на увольнение подал. Скоро должны расчет привезти. Надо будет купить буханок тридцать хлеба и насушить сухарей. Сухарь он вкусней конфеты, когда его на свежем воздухе грызешь.
– Надо бы посмотреть, не испортились ли у нас макароны, – сказал Мишка.
Старик залез в трюм и вытащил бумажный мешок с макаронами, потряс его и довольным голосом объявил:
– Не слиплись, шумят, как летний ливень. Значит в порядке. А теперь, ребята, самое время опробовать баркас под парусом.
Пожарным багром Фатьяныч оттолкнулся от дебаркадера, баркас легко отплыл: метров на двадцать, как раз на то место ветер со стороны русла был заметно ощутим. Парус, надежно прикрепленный к реалу, лежал вдоль борта. Мишка с одного конца, Женька с другого подняли его на вытянутые руки, Фатьяныч сноровисто закрепил его на мачте, смятая парусина наполнилась ветром, и судно неторопливо зашлёпало носовой частью по встормошённой крупной рябью темной воде.
– Я на руль! – вскричал Мишка и, не дожидаясь согласия товарищей, схватил широкое с попереченой на верхней части правило и погрузил его в воду. Баркас повернулся и, слегка накреняясь, ровно пошел вдоль береговой кромки.
– Дай мне порулить! – обиженно воскликнул Женька. – Все сам, да сам…
– Ты баркас перевернешь. Меня отец учил, а тебя кто?
Женька обиженно засопел и отвернулся к берегу.
– Вот отчалим скоро отсюда и всем хватит работы, – сказал Фатьяныч. – И рулить, и греблями махать, и парус держать.
Баркас медленно плыл, чуть покачивался на волнах, поднятых промчавшимся «Метеором».
– Бегают, почём зря, только рыбу пугают и воду загаживают, – сказал Фатьяныч. – Река – это тебе не шоссейка, на ней все должно делаться тихо, спокойно. Она – не дорожный бетон, она – живая. Вот и сейчас играет, будто чему-то радуется.
Из-за тучки выглянуло солнце и высветило мелкую рябь на поверхности воды, которая вспыхнула всеми цветами радуги, и эти отблески потревожили покачивающихся вокруг свежевыкрашенного каркаса, и они с криками стали взлетать одна за другой, сбиваясь в стаю, которая вскоре рассыпалась по сторонам, затем опять сбилась в кучу, и покатилась к заросшему желто-зеленым тальником острову.
– Мишка! Мишка! – раздался со стороны дебаркадера крик.
Это был отец. Мишка беспомощно заоглядывался по сторонам и выпустил из рук руль, который успел подхватить Фатьяныч.
– Быстро гребите к берегу! Мишка, выпрыгивай и беги к отцу. А мы с Женькой будем дрейфовать, пока вы не уйдете.
– Он на машине, – сказал Мишка. – Из рейса вернулся.
– Кто это рядом с ним? – сказал Фатьяныч.
– Гришка Подзаборный! Он, гад, и навел Мишкиного отца, – догадался Женька.
Баркас коснулся днищем отмели, Мишка спрыгнул в воду и, выбравшись на берег, неспешной трусцой двинулся к дебаркадеру.
– Вот он, путешественник, – осклабился Гришка. – Я подслушал, как они решили из дома бежать.
Мишка шмыгнул носом, поднял взгляд на отца и поразился его виду – в глазах растерянность, на щеках слезы.
– Беда, Мишка! – хрипло сказал он. – Увезли мать в больницу и, кажется, с концами.
– Как с концами?
– В реанимацию, на скорой отправили в город. Я с ней не уехал, потому что тебя не было. На пригородном уеду. Вот тебя спрошу кое о чем и поеду к матери.
– Они бежать на баркасе собрались, – вякнул Гришка.
Отец взял Мишку за руку, столкнул Подзаборного с деревянного настила в грязь, и они пошли к грузовику, который тарахтел на дороге.
Подъехав к дому, отец заглушил мотор, озорно глянул на Мишку и улыбнулся.
– Я в твои годы точно таким же был. Тоже с другом собрался в путешествие на Кавказ.
– И тоже не вышло? – сказал Мишка.
– Почти доехали до Сызрани. А там нас гаишники с попутки сняли и домой отправили, – сказал отец. – И знаешь, Мишка, что мне отец говорил, когда ремнем потчевал?
– Не знаю.
– Запомни, Федька, и своим детям закажи, что из дома бегать – распоследнее дело. И как, по-твоему, я должен исполнить родительский завет?
– Не знаю.
– А я знаю, – вздохнул отец. – Придём домой покажу как, а потом поедем к матери.