Николай Полотнянко. Симбирский греховодник

Комедия в четырех действиях

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 

Загряжский Александр Михайлович, симбирский губернатор, 40 лет.

Марья Андреевна, его жена, 36 лет.

Лиза, ее дочь, 16 лет.

Гончаров Иван Александрович, «подставной» секретарь, 23 года.

Стогов Эразм Иванович, жандармский штаб-офицер.

Бенардаки Дмитрий Егорович, откупщик.

Баратаев Михаил Петрович, предводитель благородного собрания.

Оленька, его дочь, 25 лет.

Дадьян Жорж, ее жених.

Иван Васильевич, губернский секретарь.

Мими, одалиска губернатора, 27 лет.

Степан, оранжерейный мужик.

Сироткин, жандармский унтер-офицер.

 

ДЕЙСТВИЕ  ПЕРВОЕ

 

Комната для гостей, два дивана возле стен, в центре небольшой стол, стулья. Дверь распахнута, через неё видна часть танцевального зала, где танцует одинокая пара.

 

Ольга. Ты что-то скучна, Лиза? Перестань грустить, не то на твоем милом и нежном личике появятся морщинки.

Лиза. Ах, Оля, я так ждала этот  вечер! Упрашивала папеньку, а он всё твердил, что нельзя, Великий пост, как на это посмотрит архиепископ Анатолий. Спасибо, мама встала на мою сторону.

Ольга. У тебя новое платье? Какое милое! Из Петербурга? Вы ведь все одеваетесь у тамошних портных.

Лиза. Правда, хорошо смотрится?

Ольга. Прекрасно! Наверно, дорогое?

Лиза. Не знаю.

Ольга. Конечно, дорогое. В столицах, говорят, все дороже против нашего в пять, а то и в десять раз.

Лиза. Я рада, что платье тебе понравилось. Но оно не из Петербурга.

Ольга. Откуда же? Из Москвы?

Лиза. А вот и не угадаешь!

Ольга (неуверенно). Ужели из Парижа?

Лиза (сквозь смех). С Большой Саратовской.

Ольга. Не может такого быть, но я тебе, Лизонька, верю. И ты, знаешь, наш разговор кстати: мне скоро предстоит пошить много одежды.

Лиза. Значит, это правда?

Ольга. Что, правда? Разве желание пошить себе одежду должно представлять собой загадку, которую тебе хочется разгадать?

Лиза. Ужасно хочется, например, узнать, а будет ли у тебя заказ на свадебное платье?

Ольга. Прошу, Лиза, об этом никому ни слова. Но это правда: князь сделал мне официальное предложение.

Лиза (порывисто обнимает Ольгу). Я так за тебя рада! Когда же свадьба?

Ольга. Пока ещё не решено. Надо уладить много чего, например, с тем же свадебным платьем. Ты знаешь, у кого шили твоё?

Лиза. Её зовут Мими. Она очень обходительна, на примерке ни разу не уколола меня булавкой.

Ольга. Она из наших или француженка?

Лиза. Мими из Москвы, выучилась там шитью у какого-то иностранца. Но мама говорит, что в Симбирске вряд ли оценят её талант. Скажи, Оленька, ты счастлива?

Ольга. Князь очень мил, порядочен и клянётся в безумной любви. Но ты же знаешь, что у меня четыре сестры, и все младше меня.

Лиза. Разве это имеет какое-то отношением к твоей свадьбе?

Ольга. Самое непосредственное. Таковы предрассудки, но в нашей семье они очень сильны, и диктуют старшей дочери выходить замуж за первого, кто к ней посватается, чтобы сделать сестёр свободными в выборе сердечных предпочтений.

 

Слышатся звуки танцевальной музыки, исполняемой на фортепьяно.

 

Лиза. Я сегодня расстроена тем, что у меня нет партнера для танцев.

Ольга. Есть же Миша Лопарёв. Он определённо от тебя без ума, и сегодня не спускает с тебя глаз.

Лиза (капризно). Я вовсе не хочу, чтобы он на меня таращился, я хочу танцевать. А Миша – толстый и неуклюжий. В прошлый вечер он так пребольно наступил мне на ногу, что я даже заплакала.

Ольга. Надо было взять офицеров из батальона. Там есть очень ловкие танцоры.

Лиза. Папа сказал, что батальонные офицеры в отпусках, а те, что на месте, старики или увечные.

Ольга. А кто это на рождественском балу у графа Бестужева танцевал с тобой мазурку? Я его хорошо запомнила. Видный молодой человек, и одет превосходно. Или он был приезжий?

Лиза. Вовсе нет. Ты говоришь про Ивана Александровича Гончарова. Он закончил Московский университет и сейчас служит у папа, как он сам говорит, подставным секретарём.

Ольга (удивлённо). Подставным секретарём?

Лиза. Это он так сам себя называет, конечно, в шутку.

Ольга. Чем же он занимается?

Лиза. А ты не знаешь, чем занимаются чиновники?

Ольга. Откуда мне знать, я ведь ни в одном присутствии не бывала, а у тебя они под боком, во дворце.

Лиза. Иван Александрович, как и все, пишет бумаги. Но больше находится на нашей половине. Я с ним много разговариваю по-французски, он превосходно знает этот язык, да и английский тоже. Папа ему в этом завидует: из-за войны с французами ему не довелось серьёзно учиться.

Ольга. Я удивлена не знанием языков Гончаровым, а то, что он обрёк себя на университетскую муку. Он, наверно, беден?

Лиза. Мне это неизвестно. Но мама как-то обмолвилась, что он из здешних купцов.

Ольга. Тебя это не огорчило?

Лиза. Почему я должна огорчаться?

Ольга. Господин Гончаров не принадлежит к нашему кругу. Дворянину нет нужды учиться в университете, он принадлежит к благородному сословию по праву рождения. А твоему подставному секретарю университет даёт возможность получить классный чин и потомственное дворянство. Но даже и в этом случае ему рядом с нами не стоять.

Лиза. Мне нет дела до его родословной, но танцует он хорошо, почти так же хорошо, как Пушкин.

Ольга (недоверчиво). Ты имеешь в виду знаменитого поэта?

Лиза. Конечно, его. А ты что не знаешь о его приезде в Симбирск полтора года назад?

Ольга. Я прочитала его стихи совсем недавно.

Лиза. И что же ты прочла?

Ольга. «Евгения Онегина», мне его подарил на день ангела Жорж.

Лиза. Пушкин заезжал в Симбирск всего на два дня. В тот год мне было обещано, что зимой я буду посещать балы и танцевальные вечера. Три раза в неделю во дворец приходил скрипач, и мы с Катюшей Габленц разучивали то, что больше всего нам нравилось – вальс. И вот как-то в залу вошёл кучерявый, невысокого роста господин и, улыбаясь, стал за нами наблюдать. Мы, конечно, смутились, а Пушкин (это был он) сказал: «Я хочу исправить свою неловкость. Вторжением я помешал занятиям. Не желаете ли, милые барышни, станцевать со мной?» Я решилась первой. Пушкин вынул из кармана пистолет, положил на подоконник, обнял меня за талию, и я впервые почувствовала, что всё у меня получается: и шаги, и кружение по залу… Затем он станцевал несколько кругов с Катюшей, а потом я увидела его за обедом.

 

В начале монолога начинает звучать музыка.

Входят Загряжская и князь Дадьян.

 

Загряжская. Я же говорила, князь, что наши девочки уединились пошептаться о своих маленьких тайнах. Они давно не виделись; а вас, по праву хозяйки и первой дамы губернии, я хочу упрекнуть, что вы редко бываете во дворце, где вас всегда рады видеть.

Дадьян (кобенясь). Вы разве не знаете, сударыня, что на мне лежит тень опалы, мне запрещён доступ в Петербург, и как бы мое присутствие не отразилось пагубным образом и на вас и на господине Загряжском.

Загряжская. Я и до этого признания находила в вашем облике, князь, байроническое, а сейчас уверена, что вы пострадали из-за своего щепетильного отношения к вопросам чести.

Дадьян (кобенясь). Вы угадали, мадам. Я совершенно случайно стал свидетелем неучтивого отношения к совершенно незнакомой мне особе и потребовал от негодяя принести извинения. В ответ я услышал смех, и в тот же миг оскорбитель получил пощёчину. Затем последовала дуэль на шпагах. Я признаю в поединке только холодное оружие. Моему противнику, разумеется, потребовался лекарь, а я очутился в Симбирске, о чём совершенно не жалею.

 

Во время монолога Загряжский стоит в дверях комнаты, затем незаметно уходит.

 

Загряжская. Не скрою, князь, что, хотя о вашей с Оленькой Баратаевой помолвке официально не объявлено, молва об этом уже гуляет по Симбирску.

Дадьян(берёт Ольгу за руку). С сегодняшнего дня это уже не молва, а состоявшееся событие.

Лиза. Между Оленькой и Жоржем всё решено. Но ты мне обещала назначить партнёра. Танцы уже начались, а у меня никого нет.

Дадьян. Странно, что такая прекрасная барышня не имеет танцевального партнёра. Я прошёлся по дворцу и раскланялся с двумя неженатыми кавалерами.

Лиза. И кого вы встретили, Жорж?

Дадьян. Первый – жандармский штаб-офицер Стогов, второй – откупщик Бенардаки.

Ольга. Жандарм, кажется, вальсирует, но больше сидит со старухами и играет в карты. А Бенардаки я на балах не видела.

 

В комнату шумно вошёл унтер-офицер Сиротин и приложил руку к лакированному козырьку металлической каски.

 

Сиротин. Ваше превосходительство, господин Гончаров приглашён во дворец в лучшем виде!

Загряжская. Ступай, не заслоняй нам Ивана Александровича!

 

Жандарм уходит, в комнате показывается Гончаров.

 

Вы меня удивляете, молодой человек: неделю глаз не кажите, а теперь нас вынудили направлять за вами жандарма.

Гончаров. Разве Иван Васильевич не доложил, что я приболел?

Загряжская. Но сейчас, надеюсь, вы здоровы?

Гончаров. Кажется, здоров.

 

Пианист начинает играть вальс.

 

Дадьян (щёлкает каблуками). Прошу нас извинить.

 

Ольга и князь спешат на звуки музыки.

 

Загряжская. А вы что не поторапливаетесь?

Гончаров. Жандарм был так настойчив в приглашении, что я должен успокоиться и прийти в себя.

Лиза. Иван Александрович скоро прид`т в залу.

Гончаров. Конечно, приду.

 

Лиза и Загряжская уходят в зал.

 

Гончаров. Кажется, губернаторша решила, что я её собственность. Прошло всего несколько месяцев, как я попал во дворец. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы она зачислила меня в свои слуги. «Этот господин очень представителен», – вслух заметила она, когда Загряжский меня ей представил. «Она бесцеремонная особа», – помнится, подумал я, но всё-таки остался, и теперь я «подставной» секретарь, подставной танцор и развлекатель Лизоньки Загряжской. Но, сказать честно, мне нравится моя подставная роль: сколько вокруг разных физиономий – простодушных, просительных, угодливых, тупых, льстивых, свирепых, радостных, только успевай замечать и пополнять запас своей памяти.

 

Входит Иван Васильевич.

 

Иван Васильевич. Рад вас видеть, Иван Александрович, здоровым! Но вы, кажется, невеселы, а зря: в ваши годы только и радоваться жизни. Слышите, как шаркают и топают? Я тоже в своё время был неутомимый танцор. Губернаторша Умянцева Софья Карловна меня, помнится, тоже привлекала на танцевальные вечера, партнёром для своих дочерей, когда я определился в губернаторскую канцелярию письмоводителем.

Гончаров. Когда же это было?

Иван Васильевич (задумывается). Почти двадцать лет минуло, как я в сих стенах пребываю, много с той поры воды по Волге утекло. Вы вот университет закончили, языки знаете, вам, вижу, крепко не по нраву, что губернаторша прислала за вами жандарма, я у меня таких претензий сроду не было.

Гончаров. Я на Марию Андреевну не в обиде, ведь она заботилась, чтобы её дочери было хорошо.

Иван Васильевич. Это очень умно с вашей стороны, что вы на Загряжских не обижаетесь. Они неплохие люди, хотя порой и не без странностей.

Гончаров. Что вы, Иван Васильевич, имеете в виду?

Иван Васильевич (задумывается). Взять хотя бы это… Вам губернатор говорил, что не берет взяток?

Гончаров. Он очень откровенный человек, с одной стороны это похвально, но с другой – слышать о том, что губернатор не берёт взяток, от него самого, не очень- то удобно для собеседника.

Иван Васильевич. Он большой оригинал. Но взяток действительно не берёт.

Гончаров. Как же он живёт без долгов? Жалованье у него скромное, имения нет, а между тем все купцы им довольны: он, говорят, первый губернатор, который за всё, что берёт, платит сполна. Как же ему удаётся обходиться одним жалованием?

Иван Васильевич. Для этого нужно быть счастливым человеком. Вот за этим столом Александру Михайловичу неизменно улыбается планида.

Гончаров (заинтересованно). Любопытно, весьма любопытно, но пока непонятно.

Иван Васильевич. Вы знакомы с господином Бенардаки?

Гончаров. Стало быть, откупщик имеет прямое отношение к губернаторской планиде. Но как же тогда уверения Загряжского, что он враг взятки?

Иван Васильевич. Я свидетельствую, что он говорит правду!

Гончаров. Я сдаюсь и готов признаться, что ничего не понимаю.

 

Иван Васильевич достаёт колоду карт.

 

Иван Васильевич. Губернатор и откупщик иногда приватно играют между собой в карты. И Бенардаки всегда не везёт.

Гончаров. Зачем же откупщик не бросит играть, если всегда проигрывает?

Иван Васильевич (похлопывая собеседника по коленке). А вы не так просты, Иван Александрович, как прикидываетесь. Совсем не просты…

 

В комнату забегает Лиза.

 

Лиза. Иван Александрович. Я вас жду, а вы всё не идёте!

Иван Васильевич. Это я виноват, Елизавета Александровна, задержал его своей болтовней.

Гончаров. Я буду стараться, Лизонька, загладить принесённые вам огорчения.

Лиза. Давайте вашу руку.

 

Уходят в зал.

Иван Васильевич. Университетской выделки молодашка, языки иноземные знает, но наш подьяческий, вряд ли осилит. Мы в первозданной чистоте живём: ты – мне, я – тебе, а нашему Ивану Александровичу это явно претит. Ясное дело мечтает о столице, там, по его размышлению, в Петербурге, сама правда обитает, а мы тут, в Симбирске, увязли в глупости и взятках. Всё так, но по-другому мы жить не умеем.

 

Входит Загряжский.

 

Загряжский. Вы со всем распорядились, Иван Васильевич?.. А где цветы? Возьмите из моего кабинета, они свежие. И оторвите Бенардаки от стула, к которому он, кажется, прикипел, разглядывая танцоров.

Иван Васильевич. Слушаюсь, ваше превосходительство.

 

Иван Васильевич удаляется. Загряжский, оглядываясь, отходит в сторону от двери, вынимает из кармана записку и, подслеповато щурясь, подносит к глазам.

 

Загряжский. Наша овечка что-то проблеяла. Ага… Моя судьба решена, я помолвлена с князем Д. Ох уж эти мне инкогнито! Прошу вас вернуть мои записки обратно. В субботу подходите к ограде, я буду ждать с другой стороны. Уповаю на вашу порядочность…

 

Входит Бенардаки.

 

Загряжский. Меня уведомили, Дмитрий Егорович, что вы имеете сообщить мне нечто важное, а сами увлеклись кружением и порханием молодых людей.

Бенардаки. На молодых всегда приятно смотреть.

Загряжский. И как вам приглянулась Оленька Баратаева?

Бенардаки. И она, и князь – прекрасная пара.

Загряжский. Оленька – прелесть, а князь… Впрочем, у Баратаева ещё есть четыре дочери, вас это не интересует?

Бенардаки. Конечно, интересует, но у меня сейчас другая забота: надо на баржах сплавить хлеб в Астрахань, но ещё не снят карантин, хотя холера так и не случилась и вряд ли случится.

Загряжский. Охотно вам верю, однако этого дела я не решу. Вы же знаете, Дмитрий Егорович, что я враг взятки.

Бенардаки. Мне это прекрасно известно, но нельзя же выглядеть белой вороной. Вице-губернатор получает от меня десять тысяч в год, прокурор – пять тысяч, председатель судебной палаты – пять тысяч, ещё шесть лиц – от трёх до тысячи рублей.

Загряжский. Этого я от вас не слышал.

Бенардаки. Я вам не взятку предлагаю, а восстановление попранной справедливости. Правительство губернаторам явно не доплачивает, а им приходится много денег тратить на поддержание своего официального статуса: балы, обеды, выезды…

Загряжский. И какое содержание вы считаете приемлемым для начальника губернии?

Бенардаки. Не менее трёх тысяч рублей в месяц, всего тридцать шесть тысяч в год. Правительство вам платит одиннадцать тысяч. Стало быть, вы должны от меня брать двадцать пять тысяч. По моему разумению, этих денег для жизни в провинции должно хватать.

Загряжский. Я не первый год слышу об этом, когда начинается сплав по Волге. Имейте дело с вице-губернатором, а меня не искушайте.

Бенардаки. Но мне удобнее иметь дело с вами как первым лицом губернии.

Загряжский. Вы печётесь о своём удобстве, но мне дорого своё, поэтому претензий между нами быть не должно.

Бенардаки. Помилуй бог! Более способного администратора, чем вы, мне не приходилось знать. Но я опять повторяю: правительство губернаторов недооценивает.

Загряжский. А я ведь знаю, Дмитрий Егорович, о чём вы сейчас думаете.

Бенардаки. О чём же, ваше превосходительство?

Загряжский. Вы думаете, что я ни за что не скажу что-нибудь против правительства, но я скажу правду. А она состоит в том, и в этом я с вами согласен, что правительство губернаторов недооценивает, хотя вся вертикаль власти держится только на них. Из столицы Россия видится министрам как огромная скатерть-самобранка, где появляются сами собой: продукты питания, изделия промышленности, толпы рекрутов, Суворовы и Кутузовы… А ведь всё это разнообразие заводится не от сырости, а от попечения управителей губерний. Разве не так?

Бенардаки. Согласен с вами, ваше превосходительство, как говорится, и душой, и телом.

Загряжский. Приятно иметь слушателем умного человека. Так вот, сейчас начальники губерний утеснены правительством в своих начинаниях, любой шаг нужно согласовывать с Петербургом, средств нет, министр финансов, ваш приятель, граф Канкрин – отъявленный скупердяй, деньги отпускает для губернской канцелярии только на бумагу, перья и чернила. У меня есть прорывной проект, который сулит колоссальные выгоды, но я боюсь о нём даже заикнуться, чтобы не получить прозвище прожектёра.

Бенардаки. Как! У вас грандиозный замысел, а вы о нём помалкиваете? На вас так не похоже.

Загряжский. Успокойтесь, Дмитрий Егорович. Меня открытие осенило, когда я увидел новое платье Лизоньки. Оно ведь шёлковое, подумал я, и вспомнил, что ещё Петр Великий, будучи в Симбирске проездом, велел там, где сейчас Южный выгон, насадить тутовые деревья и устроить шелкопрядную мануфактуру.

Бенардаки. Замысел смелый, однако, нужен большой первоначальный капитал, а виды на прибыль туманны.

Загряжский. Погоня за выгодой – для меня не главное в жизни. Другая самая заветная моя мечта – завести в Симбирске воздухоплаванье. Надо будет этим летом построить воздушный шар и катать на нём всех желающих. Дворян, купцов, обывателей – за деньги, попов и монахов – бесплатно.

Бенардаки. А им за что такие привилегии?

Загряжский. Для них небеса как бы свои владения, и деньги брать с них не резон. А я готов сам первым опробовать воздушный шар, и думаю, многие в Симбирске этому обрадуются: меня здесь не любят, те же Аржевитинов и Тургенев будут без ума от радости, если я сверну себе шею. А вы как оцениваете мой проект?

Бенардаки. Я самый горячий сторонник прогресса, и готов пожертвовать всю сумму, которая нужна для постройки воздушного шара, хоть сейчас.

Загряжский. Опять вы за своё. Не мытьём, так катаньем, пытаетесь всучить мне взятку. А я беру деньги только честным образом.

Бенардаки. Что вы имеете в виду, ваше превосходительство?

Загряжский. От выигрыша я бы не отвернулся.

Бенардаки. За чем же дело стало? Вот стол, два стула, а у Ивана Васильевича, который трётся возле дверей, наверняка есть в кармане колода карт. За одним он присмотрит за штаб-офицером, чтобы он не оконфузил нас своим внезапным появлением.

Загряжский. Иван Васильевич!

 

Губернский секретарь входит и кладёт колоду на стол перед игроками, которые уже переместились с дивана на стулья.

 

Загряжский. Что наш жандарм?

Иван Васильевич. Читает в библиотеке «Морской сборник».

Загряжский. Присматривай за ним.

Иван Васильевич. Слушаюсь, ваше превосходительство.

 

Выходит из комнаты.

Загряжский. Препятствуя азартным играм, правительство вроде бы заботится об укреплении нравственности, на деле же плодит нарушителей закона, каковым вы и стали, Дмитрий Егорович, взяв в руки колоду.

Бенардаки. Мы не будем вести запись, и всё расчёты станем держать в уме, деньги тоже не покажем. Согласны?

Загряжский. Будь по-вашему. Фараон – игра быстрая, и будем надеяться, что Стогов не закончит листать книгу, когда мы уже отыграем.

 

Начинается игра, звучат картёжные термины. Оба игрока заметно изображают азарт, в комнату несколько раз заглядывает встревоженный Иван Васильевич и прикрывает дверь.

 

Загряжский. Я выиграл восемь тысяч.

Бенардаки. Ваше превосходительство, давайте продолжим до пятнадцати тысяч, а то я с половодьем уеду в Астрахань. А осенью ещё сыграем на десять тысяч рублей.

Загряжский. Будь по-вашему. Сдавайте.

 

Продолжают играть.

 

Загряжский. Баста! Ровно пятнадцать тысяч. Или у вас другой счёт?

Бенардаки. Обижаете, ваше превосходительство. Извольте сейчас получить свой выигрыш?

Загряжский. Не стоит  размахивать ассигнациями, штаб-офицер вот-вот явится. Отдадите свой проигрыш чуть позже.

 

В дверь просовывается губернский секретарь..

 

Иван Васильевич. Эразм Иванович!

 

Загряжский ловко сметает карты в колоду, кидает её Бенардаки, и она исчезает у него в кармане. Оба устраиваются на диване и, непринуждённо улыбаясь, поглядывают друг на друга.

Стогов. Прошу меня извинить, господа, что помешал вашей беседе.

Загряжский. А мы уже очень мило побеседовали и остались друг другом довольны. Вы с этим согласны, Дмитрий Егорович?

Бенардаки. Очень даже согласен. После беседы с вами мне стало гораздо легче. У вас, ваше превосходительство, есть удивительная способность облегчать людские состояния.

Стогов (удивлённо) Вы сказали, состояния?

Бенардаки. Я имел в виду настроение. Мне, к примеру, рядом с Александром Михайловичем всегда легко и радостно. А вы, Эразм Иванович, разве считаете откупщиков унылыми людьми?

Стогов. Помилуйте, у меня и в мыслях этого не было. Я был положительно наслышан о вас еще в Петербурге от барона Шиллинга, изобретателя электромагнитного телеграфа. Он состоит в дружеских отношениях с денежным кошельком императора графом Канкрином, которому вы очень понравились.

Бенардаки. Я имел аудиенцию у министра финансов, и он мне поручил сделать для правительства больше закупки зерна. Если я чем и очаровал графа, так только тем, что согласился поставить зерно в казну по гораздо меньшей цене, чем другие.

Загряжский. С тех пор, как он стал у нас откупщиком, у наших помещиков появилась возможность продавать хлеб по настоящей цене.

Стогов. Да вы, оказывается, благотворитель.  В других губерниях об откупщиках повсеместно дурное мнение. А мне весь год, как я здесь штаб-офицер, со всех сторон твердят о том, какой вы прекрасный человек.

Загряжский (весело). А он и есть прекрасный человек. Единственный на всё Среднее Поволжье.

Стогов. Вот и губернатор в этом уверен. Я смущён своей недогадливостью, поэтому, господа, прошу мне всё объяснить.

Загряжский. Вы точно не знаете, что такое быть прекрасным человеком?

Стогов. В вашем понимании – нет.

Загряжский. Дмитрий Егорович, потрудитесь образовать нашего милейшего штаб-офицера. Без знания основных терминов симбирской действительности, он рискует постоянно оказываться в затруднительном положении. Скажите ему всё, что знаете, о взятках.

Бенардаки (смущённо). Эразм Иванович, вы не против, чтобы я стал вашим наставником?

Стогов. Конечно, нет! Я вас слушаю.

Бенардаки. Объявляю вам, господин штаб-офицер, как на духу, что о взятках мне ничего не известно. Взятки предполагают выгоду, а я выгоду имею от торговых оборотов, но не от чиновников.

Стогов. Стало быть, вы даёте чиновникам известные суммы по собственной прихоти?

Бенардаки. Я отвечу на ваш вопрос позже. А теперь скажите: вы согласны, что правительство чиновникам не доплачивает, взять хотя бы вас?

Стогов. О себе умолчу, но у многих оклады действительно недостаточны.

Бенардаки (воодушевлённо). Недостаток денег для достойного проживания портит нрав любого чиновника, кем бы он ни был. Нагло врут, что взяточничеству подвержены только русские. Не доплати немцу, и он станет злее нашего приказного крючкотвора. И тут мы должны согласиться с тем, что недостаток денег портит характер любому человеку, будь он святее римского папы. Нервный чиновник помеха всяким делам, его и на кривой козе не объедешь. Однако, его очень легко привести в добродушное настроение, пожаловав известную сумму. Насытившись, он не только вас удовлетворит, но и на людей бедных и недостаточных будет взирать снисходительно, и разрешит их дела по закону, то есть милостиво.

Стогов (удивлённо). По вашим словам выходит, что взятка не разлагает общество, но даже его укрепляет в нравственном отношении?

Бенардаки. Взяток не существует, их выдумало, чтобы запугивать общество чиновниками и экономить на бюджете, правительство. Я имею возможность оказывать финансовую поддержку тем, кому оно не доплачивает. Вот вам и ответ на ваш вопрос, даю ли я взятки. Сказать по-другому, я благоволю добрым людям.

Стогов (подозрительно). А это ещё кто такие?

Загряжский. Кажется, Дмитрий Егорович, подошёл к тому, о чём я просил, к терминологии взяточничества.

Стогов. У вас, оказывается, своя табель о рангах. Так кто в вашем понимании добрый человек?

Бенардаки (веско). В любом деле имеется свой ранжир. Место человека определяет мнение о нём общества. Сказано, что по делам его узнаете… Так вот, в Симбирске человек добрый это тот, кто берёт большими кушами, но с разбором, то есть знает, с кого и сколько взять. Если он возьмёт, то обязательно сделает, а если не сделает, то деньги вернёт и подскажет, кому дать и сколько. Этим добрый человек приобретает друзей в тех, кому он нужен, потому что на него во всём можно положиться.

Стогов. Если этот хапун добрый человек, то кто же тогда дурной? Вы меня, право, заинтриговали. Я никак не предполагал встретить в вас столь тонкого знатока разных способов золочения чиновничьих ручек.

Бенардаки. Но среди чиновников тоже встречаются паршивые овцы, кто берёт со всякого, кто попадётся, который ничего не сделает, и не умеет сделать, но деньги не возвращает. Общество ими крайне недовольно, называет плохими людьми и радуется, когда они попадают в жернова судебной машины.

Стогов. Кроме добрых и плохих есть ли ещё неведомые мне взяточники? Например, куда вы относите себя? Или вы к мздоимству не причастны?

Бенардаки. Ни коим образом не причастен. Я оказываю воспомоществование, поэтому я прекрасный человек.

Загряжский. Истинная правда! Все именуют Дмитрия Егоровича прекрасным человеком.

Стогов. Так кто у вас прекрасный человек?

Бенардаки. Это здесь тот, кто дает деньги сам и сверх того поит от пуза шампанским. Это ваш покорный слуга. Делать приятное людям для меня первейшее удовольствие.

Стогов. Более или менее здешняя табель о взяточнических рангах мне понятна, но куда отнести меня? Или его превосходительство?

Бенардаки. Вы живете по секретной инструкции Корпуса жандармов, начертанной по повелению его величества, и находитесь в исключительном положении, а его превосходительство, если ему будет угодно, сам имеет на этот счёт своё очень даже проницательное суждение.

Загряжский. Прежде всего, надо признать, что общество взятками не возмущено. До своего появления в Симбирске я полагал, что благородное сословие считает их недостойным делом. И что же мне открылось? Мой предместник Жмакин был прожжённым мошенником, но дворяне в нём души не чаяли. И это не враки. Прошлым летом на свадьбе у графа Бестужева собрались до двухсот дворян, и разговор зашёл о Жмакине. И все двести, как в английском парламенте, проголосовали, что лучшего губернатора, чем Жмакин, они в России не знают.

Стогов. К несчастью, других дворян, Александр Михайлович, у нас нет. Но есть и достойные люди. Например, вы к взяткам равнодушны, в чём причина?

Загряжский. Всё просто: я ленив. Взятку за так не дают, надо будет её отрабатывать, то есть причинять себе беспокойство. А что если взятка откроется? Тогда покоя и в гробу не сыскать. Надо будет врать, самому давать взятку одному, другому, третьему. Наш приказной народец сплошь цепкий: прихватят на уду и не выпустят, пока не разденут догола и не выжмут досуха.

Стогов. Однако взятки вы не только не порицаете, но даже приветствуете?

Загряжский. Пусть  моё мнение покажется вам странным, но объективно взятки способствуют прогрессу.

Стогов (удивлённо). Прогрессу? Я не ослышался?

Загряжский. Нисколько. Если что и делается в России, так только благодаря взяткам. Не будь их, наша административная машина давно бы окостенела. Взятки помогают бумагам двигаться бойчее, ускоряют принятие решений, многих людей делают счастливыми. А в счастье – смысл всякой жизни.

Стогов. Вы хотите казать, что правительство намеренно не борется со взятками?

Загряжский. Цель любого правительства делать всех довольными и счастливыми. Взятка с этим успешно справляется. Зачем же с ней бороться?

 

В дверях появляется губернский секретарь.

 

Иван Васильевич. Дежурный унтер-офицер дал знать, что подъехал предводитель  князь Баратаев.

Загряжский. На дочку посмотреть явился, хотя она здесь не одна, а с женихом. Кстати, что о нём известно? Говорят, он буян?

Стогов. Числится за ним дуэльная история.

Загряжский. И с кем дуэль?

Стогов. Имени не помню, но дворянин хорошего рода, случайно задел князя в театре локтем. Его едва-едва доктора выходили. Словом, дьявольски опасный тип. Я сейчас видел, как он, танцуя, озирается по сторонам, будто находится не в губернаторском дворце, а в чеченском ауле.

 

Входит, раскланиваясь, Баратаев.

 

Баратаев. Вы не представляете, господа, как я счастлив, что не удержался и, проезжая мимо, решил сообщить вам, Александр Михайлович, о своей радости.

Загряжский. В чём же ваше счастье?

Баратаев. В графе Бестужеве. Он согласился воздеть на себя ярмо предводителя благородного собрания губернии.

Стогов. Вы уверены, что дворяне вас отпустят?

Баратаев.  Честно говоря, я их боюсь. Не знаю, за что они меня так возлюбили, но я от их желания видеть меня предводителем почти разорился: балы, встречи, проводы, экипажи, пожертвования. За тем и заехал, ваше превосходительство, чтобы вы поддержали Бестужева, а меня пусть отпустят на все четыре стороны. Господа, я обессилел…

 

Танцевальные аккорды стихли. Из зала появляются Оленька Баратаева, князь Дадьян, Лиза.

 

Загряжский (оживлённо). А вот и очаровательная княжна Ольга Михайловна, самое драгоценное украшение нашего танцевального вечера.

 

Дадьяна эти слова царапнули, и он всхрапнул, как конь.

 

Загряжский. Вы помните, княжна, что обещали мне мазурку?

Ольга (смущаясь). Я забыла предупредить Жоржа, как он…

Дадьян. Мазурка обещана мне.

Загряжский. Вот как! Тогда я беру своё приглашение обратно.

Лиза. Папа, там в зале скучает Соня Давыдова. Я тебя ей представлю.

 

Ольга, Дадьян, Лиза и Загряжский уходят. В комнату входит Гончаров, садится на диван, вынимает из кармана большой платок и начинает утирать вспотевшее лицо.

 

Стогов. Дворянские выборы – это событие для всей губернии. Я должен о них знать от первого лица благородного собрания. Может быть, Михаил Петрович, пройдём в библиотеку и побеседуем?

Баратаев (с готовностью). С большим удовольствием готов ответить на ваши вопросы.

 

Уходят. Бенардаки садится на диван рядом с Гончаровым.

 

Бенардаки. Наш предводитель смотрит на штаб-офицера, как кролик на удава. И всё потому, что крепко напуган. Ну, да вы об этом, Иван Александрович, и сами знаете от своего крёстного Трегубова.

Гончаров. Что я должен знать?

Бенардаки. Они же оба, Баратаев и ваш крёстный, были масонами.

 

Наклоняется и разглядывает перчатки на руках Гончарова.

 

Бенардаки. Что у вас за перчатки?

Гончаров. За мной явился жандарм звать во дворец. Чистых перчаток не было. Нашёл какие-то длинные и укоротил по локоть.

Бенардаки (посмеиваясь). Это масонские перчатки, в которых они берут свой магический инструментарий: молоток, циркуль и прочие причиндалы. Но вы не смущайтесь, масоны опять входят в моду, хотя Баратаев крепко пострадал: его увезли в Петербург и несколько месяцев держали в Петропавловской крепости в одной камере с Грибоедовым.

Гончаров. Мне доводилось читать его пьесу «Горе от ума».

Бенардаки. И как она вам показалась?

Гончаров. В ней много  нового и свежего, чего так не достаёт в России.

Бенардаки. И вы, наверно, приехав в Симбирск, оглянулись по сторонам и сказали: «Ничего, кроме питейной конторы и собора не построено. Где же новое, молодое, свежее?»

Гончаров. Вы угадали, спросил у своего крёстного.

Бенардаки. И что же ответил старый моряк?

Гончаров. Он отшутился: «Свежее? Есть свежие стерляди, икра, осетрина, дичь…  Всего этого – здесь вволю; ужо маменька твоя покормит тебя».

Бенардаки. Я вам по хорошему завидую, Иван Александрович: у вас есть идеалы, вы ищите в нашей затхлой жизни дуновение свежего ветерка, но Симбирск хоть и стоит на семи ветрах, все они пролетают мимо. Вам нужно отсюда уезжать, пока вы не зачахли, в столицу, где есть писатели и литературные издания.

Гончаров (сконфуженно). Почему вы решили, что меня это интересует?

Бенардаки. Мне, Иван Александрович, ведома ваша сокровенная тайна, которую вы скрываете даже от своего любимого крёстного. Откровенность на откровенность. Мы с вами тайнами схожи: я не только откупщик, но и горячий сторонник русской словесности, хотя об этом никому не говорю. Мой приказчик, когда бывает в Москве, привозит всё, что там издаётся из альманахов. Теперь вы поняли, откуда мне известна ваша тайна?

Гончаров. Вы прочитали главы из Эжена Сю в моём переводе с французского в «Телескопе»?

Бенардаки. Именно там и прочитал. Так это ваше?

Гончаров. Был грех, перевёл. Но больше не стану, мешкотное это дело.

Бенардаки. И правильно. Пишите своё. Вот вы на губернатора во все глаза смотрите, видите в нём невесть что, а он – волокита и болтун. Его тень, Иван Васильевич, гораздо интереснее своего патрона, в нём такая бездна приказной пакости, что её сразу не охватить. Но он предсказуем, а Загряжский может выкинуть такое, что обычному человеку не привидится в самом дурном сне.

Гончаров. Пока у меня и в мыслях нет быть писателем. Я остался здесь на зиму потому, что соскучился за двенадцать лет учёбы по своим.

Бенардаки (усмешливо). Я грек, и зря вы передо мной пытаетесь хитрить.

Гончаров. Нет, правда: я захотел пожить как жил в детстве. Там я был счастлив. И сейчас почти так же счастлив.

Бенардаки. Опять чуть-чуть лукавите? Почему же «почти». Разве вам не нравится Елизавета Александровна, и не она ли навевает на вас счастье, которым вы со мной поделились.

Гончаров. Конечно, мне приятно на неё смотреть, как вот на эти розы, что на столе, но я понимаю разницу в общественном положении между нами. Мой отец был купцом.

Бенардаки. Имея такое происхождение, вам обязательно надо заняться писательством. Сейчас у нас у все, кроме Пушкина, скачут по верхам, а описать Россию можно, только имея купеческую рассудительность.

Гончаров. О том, что вы сказали сейчас, я имею весьма смутные представления. Конечно, я уеду в Петербург, а там будет видно.

 

Вбегает возбуждённая Лиза.

 

Лиза. Иван Александрович! Дмитрий Егорович! У нас опять не достаёт партнеров. Идемте танцевать!

 

Занавес.

 

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.

 

Угловая комната на нижнем этаже с выходом в оранжерею. Много цветов, несколько пальм и других тропических деревьев. Комната соединена с верхним этажом лестницей. В ней две двери, обширная кушетка, зеркало, стол, несколько стульев и клетка с попугаем.

 

Входит Степан,  в правой руке у него выбивалка, в левой – лисий  салоп.

 

Степан (ворчливо). Выставил меня на посмешище дворне. Где, пристают, Степан Ильич, салоп добыл? Или с кого снял ночью, или стал в заклад вещи принимать от обывателей? Никому невдомёк, что я потакаю барскому баловству. Нет-нет, да и взбредёт ему в непутную головушку машкерад устроить. Принарядится старой бабой и давай шастать по городу из конца в конец.

 

Степан встряхивает салоп, прикидывает к своим плечам, затем принюхивается к лисьему воротнику.

 

Ишь ты, как вкусно попахивает, кажется, розой. Это запах сладкой барыньки, что сюда шастает. Ладная такая барынька, из всех, что здесь перебывали, самая пригожая и добрая. Рубахой меня пожаловала.

Попугай. Алекс! Алекс! Алекс!

Степан. Что заголосил, дурак?

 

Плещет в птицу водой из кружки.

 

Попугай. Дурак! Дурак! Алекс! Алекс!

Степан. Дался тебе этот Алекс. Всё темечко продолбил своим Алексом. Это она, Мими, его этому выучила.

 

Подходит к клетке.

 

Говори: ваше превосходительство! Ваше превосходительство!

Попугай. Дурак! Дурак!

 

Степан кладёт салоп на стул, берёт большой платок и накрывает им клетку. Затем возвращается к салопу и опять примеряет к своим плечам.

 

Степан. Видел я всякие барские причуды, но о такой прежде и не слыхивал, чтобы шалобродничать в потёмках по городу в бабском наряде. Мими к нему попугая приставила, чтобы тот его вразумлял. (Передразнивает) Алекс! Алекс! Дурак! Дурак!.. Мой барин – пострел. Вечор к нему приходила другая барынька. Так он тебя платком накрыл, чтобы ты Мими не разболтал, старый дурень! (приподнимает платок) Тебе сколь годков? Двести? Триста?

 

На лестнице раздаётся шум. Степан прячет салоп в шкаф. Появляются супруги Загряжские. Александр Михайлович предупредителен и помогает жене преодолевать одну за другой ступеньки.

 

Загряжская. Я редко бываю в оранжерее от того, что здесь страх как круто…Боже, до чего роскошно! Диковинные цветы, вечнозелёные растения. Это кусочек рая, который ты, Алекс, себе присвоил.

Загряжский. Это, дорогая, мой второй кабинет, для умственной работы.

Загряжская. Значит, ты здесь сочиняешь свои прожекты. А это круглое, там на столе, не модель воздушного шара, который ты решил построить для удовольствия симбирских обывателей?

Загряжский. Это глобус, круглая карта всей земли.

Загряжская. Она разве круглая?

Загряжский. Человеку, милочка, всё равно – квадратная она или круглая: в конце концов, везде его ждёт крышка.

Загряжская. Оставь свои гусарские шуточки, Алекс. Я всё-таки хочу знать, чем ты намерен здесь заняться? Мне также любопытно, зачем ты меня сюда пригласил?

Загряжский. На днях выборы губернского предводителя. Я обязан выступить в благородном собрании с речью. Этим вечером я хочу над ней поработать.

Загряжская. Ты намерен сам написать свою речь?

Загряжский. Я не люблю купаться в чернилах. Составлю тезисы, а Гончаров их распишет и расцветит перлами красноречия, которому он обучался в Московском университете.

Загряжская. Иван Александрович – способный молодой человек, правда, ему не достает галантности и шарма, но Лизоньке он нравится тем, что очень скоро научил её говорить по-французски, да и танцует неплохо.

Загряжский. Вот видишь, какой я эконом: залучив себе Гончарова, не потратился на гувернёре – французе.

Загряжская. Я твоей экономии не ощутила. И сейчас у меня всего сто рублей.

Загряжский. Кажется, пришла пора сказать, зачем я тебя сюда пригласил.

Загряжская (игриво). И зачем же?

Загряжский. Поиграть в угадайку. У меня на этой половине комнаты спрятано что-то очень ценное, что тебе покажется кладом. А теперь приступай к поискам.

 

Загряжская, поозиравшись, делает несколько шагов в сторону  зрителей.

 

Загряжский. Холодно. Очень холодно.

 

Загряжская направляется к столу.

 

Теплее… Похолодало.

 

Загряжская идёт к шкафу.

 

Тепло. Очень тепло.

 

Загряжская открывает дверцу шкафа.

 

Очень тепло. Почти горячо.

 

Загряжская что-то перебирает в шкафу.

 

Очень горячо. Невыносимо горячо!

 

Загряжская поворачивается к мужу с видом крайнего недоумения, в руке у неё лисий салоп.

 

Загряжская. Откуда у тебя эта вещь? Кто здесь живёт, кроме меня? Молчи! Я всё знаю! Это твоя очередная пассия, одалиска? Или ты пал так низко, что взялся за купчих и мещанок? Лисий салоп… Тьфу! Да он псиной воняет!

Загряжский (хладнокровно).  Произошло какое-то недоразумение. Меховая тряпка, которую ты откопала в шкафу, для меня такая же новость, как и для тебя.

Загряжская. Но для меня твои измены не новость. Когда это прекратится?

Загряжский. Никогда. И не делай удивлённых глаз. Ни-ко-гда. Я испорчен военной службой, на которой очутился в шестнадцать лет и не в придворном полку, а в войне с французами. Война меня научила лёгкому отношению ко всему: меня принимают за легкомысленного человека, но я сам хочу им быть, чтобы не сойти с ума от множества льстивых и тупых рож, которые с утра до вечера теснятся в приёмной, чтобы хоть как-нибудь использовать меня для своей выгоды.

Загряжская. Я знаю, Алекс, что ты нуждаешься в утешении. Но салоп!.. Это одежонка явно от какой-то мещанки.

Загряжский. Не знаю я никакого салопа. Впрочем, сейчас мы с ним разберёмся. Степан!

 

Из оранжереи, не торопясь, выходит Степан.

 

Загряжский. Говори, скотина, откуда здесь взялся салоп? Говори, как надо, не то пойдёшь в полицейский участок, где получишь полсотни розг.

Степан (щупает салоп, встряхивает). Тут, барин, это самое-такое… как и сказать не соберусь… как посмотреть… с какого-такого боку…

Загряжский. Не прикидывайся бараном. Или я тебя не учил, как следует отвечать?

Степан. Как не учил, и ты учил, и пристав капитан Филиппини тоже учил.

Загряжский. Гляди! Промахнёшься, быть тебе опять в гостях у пристава!

Степан (радостно). Вспомнил! Неделю тому конюх его мне принёс. Говорит, болтался на верёвке возле конюшни. Говорит, спроси, Степан, у камердина, чей салоп, может, кто повесил его проветриться, да забыл?

Загряжская. Оставь его, Алекс. Меня этот салоп уже не волнует. Я тебе верю.

Загряжский (Степану).. Иди, но будь неподалёку, я с тобой ещё разберусь.

 

Оранжерейный мужик уходит.

 

Но мы, милая Мари, ещё не закончили нашу угадайку. Загляни-ка в шкаф, где тебя ждёт радостное открытие.

 

Мари достает из шкафа пакет, перевязанный розовой лентой.

 

Загряжская. Это мне? (открывает). Алекс! Здесь уйма денег!

Загряжский (посмеиваясь). Положим, далеко не уйма, но порядочно. Это тебе на иголки и булавки.

 

Загряжская радостно перебирает ассигнации.

 

Загряжская. Откуда у тебя столько денег?

Загряжский. Это не взятка. Я их выиграл у Бенардаки в карты. Заметь, я их не взял у него, а заработал своим везением и сообразительностью. Это честные деньги.

Загряжская. Ты мне отдаешь всё?

Загряжский. Конечно. Они твои; трать их по своему усмотрению.

Загряжская. Ты такой добрый, такой честный, а я тебя обидела своей ревностью. Прости меня, глупую.

Загряжский. У меня нет на тебя ни капли обиды. Ты же знаешь, что я не способен обижаться. И вовсе не из-за того, что я такой истовый христианин. Я давно понял, что всё в мире устроено глупо и ненадёжно, и в нём нет ничего такого, что можно любить и ненавидеть.

Загряжская (складывает деньги в пакет). Ты, Алекс, всегда всё усложняешь. Ну, да ладно. Пойду к себе. Тебя ждать?

Загряжский. Я буду работать допоздна. Это моё первое выступление в благородном собрании. Наши дворяне сплошь глупы и привередливы. Я своей речью постараюсь их расшевелить.

 

Загряжский провожает супругу к лестнице, целует ей руку, она через каждые две ступеньки поворачивается, и они обмениваются воздушными поцелуями. Затем Загряжский подходит к зеркалу и начинает торопливо снимать с себя фрак.

 

Загряжский. Степан! Где ты спрятался?

Степан. Тут я, под пальмой сижу.

Загряжский. Помоги мне одеться, да поторапливайся!

Степан. Иду!

 

Загряжский пытается застегнуть кофту.

 

Загряжский. Застегивай, а то я не дотянусь до спины.

Степан. Я, барин, никак не могу ухватить пуговку. У меня от земляной работы пальцы заскорузли, тут дамские пальчики нужны, чтобы застёгивать такие крохотульки.

Загряжский. Подай салоп! Хотя стой, мне надо переобуться в сапоги. Где они?

Степан. Где ты давесь оставил, там и возьми.

Загряжский. Нет их под кушеткой! Ты куда, дурак, мои сапоги задевал?

Степан. Не видел я их.

Загряжский. Ну, если ты их в кабаке заложил, то из полиции живым не выйдешь!

Степан. Я два дня, твоя милость, в кабаке не был. А ты вчера в этих сапогах по городу шастал.

Загряжский. Стой, гад! Что ноги прячешь? Покажи, что у тебя на них обуто?

 

Степан оглядывает свои ноги.

 

Степан. Вот так так! Виноват, барин, кругом виноват. Запамятовал, что в них во двор до ветра выходил, а потом снять позабыл.

Загряжский. Значит, ты в барских сапогах до ветра ходишь? На моей кушетке храпишь? Вот ужо я сам без полиции тебя проучу!

Степан. Не надо, барин, самому. Лучше в полицию.

Загряжский. Почему так?

Степан. Я нехорошо лаюсь, когда меня бьют розгами. Твоей милости это не понравится.

Загряжский. Гляди, какой заботник. Где платок?

Степан. Как где? Перед глазами твоей милости. Закрыл птицу, чтобы не орала.

 

Загряжский перед зеркалом повязывает платок, прихорашивается.

 

Степан. То ли ты делаешь, барин? Это в Петербурхе машкерады всем ведомы от царя до простого люда, а в Симбирске машкерадства не видели, народ здесь лихой, и как раз намнут тебе бока. Оставь эту затею. Скоро твоя барынька явится, будет тебе с ней час поиграться.

Загряжский. Молчи, дурак! Как придёт Мими, так подай чай, конфеты, да сам жрать не вздумай! И скажи, что я скоро буду.

Попугай. Алекс! Дурак! Дурак! Алекс.

Степан. Ты вели своей барыньке, чтобы она меня не щипала. Чуть что не по ней, так она, ровно гусыня, шипит и норовит щипнуть.

Попугай. Алекс! Дурак!

 

Загряжский вынимает из ящика стола пистолет, грозит им птице и прячет под одежду. Затем охорашивается возле зеркала и стремительно покидает помещение. Степан показывает ему вслед кулак, берёт гитару, валится на кушетку, и, наигрывая «Камаринского», дрыгает ногами. Попугаю эта забава крепко не нравится и он кричит. Степан соскакивает с кушетки и идёт, вскрикивая, вприсядку. В комнату входит Мими, подкрадывается к пляшущему мужику и хватает его за шиворот. От неожиданности Степан роняет гитару и враскорячку садится на пол.

 

Мими (в ужасе). Бедная моя гитара! Опять тебя терзает в своих грязных  лапах оранжерейный мужик!

Степан. Не изволь, барыня, гневаться. Струмент целёхонек.

Мими. Я пожалуюсь Александру Михайловичу на твою грубость, когда он спустится вниз.

 

Степан, покряхтывая, встаёт на ноги.

 

Степан. А я вот доложу барину, что ты его милость обзываешь по-собачьи.

Мими. Это как я его обзываю? Что тебе в дурью твою башку взбрело?

Степан. Вы его оба вместе с попугаем дразните: Алекс! Алекс!

Попугай. Дурак! Дурак!

Степан. Ну вот, что я тебе и говорил.

Мими. Хватит болтать, мужик!

 

Пауза.

 

Но где же Алекс? Степанушка, скажи, почему нет Алекса?

 

Степан переминается с ноги на ногу.

 

Степан. Барин изволил недавно удалиться. А куда, не сказал.

Мими. Как ушёл?

Степан. Вестимо как, ногами.

Мими. Может быть, он скоро вернётся?

Степан. Может и не задержится. Ты, барыня, располагайся, я сейчас чай подам, конфеты.

 

Степан подаёт угощение.

 

Мими (жалобно). Куда же он направился? Говори, Степанушка, всю правду, а я тебе гривенник на водку пожалую.

Степан. Умеешь ты ластиться… Вот ты захотела знать всю правду, а может тебе её и не надо знать всю? А мне нет никакого резона расплачиваться за твою правду поротой спиной.

Мими. Я никому не скажу, Степанушка. Вот тебе полтина. Говори.

Степан. Ушёл твой Алекс проветривать женскую одежду.

Мими. Это как… проветривать?

Степан. Как, как… Нарядился старой барыней и улизнул куда-то.

Мими. Старухой… Какой старухой? Ты, случаем, не врёшь?

Степан. Соврал бы я тебе и даром, а ты за полтину получила от меня чистую правду.

Мими. Скажи, Степанушка, а другой женщины сегодня здесь не было?

Степан. Была. Как раз перед тобой.

Мими (возбуждённо). Кто она такая? Ты её знаешь?

Степан. Как не знать? Она моя барыня, а я её крепостной мужик.

Мими (облегчённо). Фу!.. Ты меня совсем напугал. Марью Андреевну я знаю, недавно её дочери шила бальное платье. Она мне больше чем нравится: я её люблю.

Степан. За что ты к ней так горячо дышишь?

Мими. За то, что она Алекса любит, и всё ему прощает.

Степан. Тогда ты и меня должна любить. Я барину всё прощаю, а уж как люблю, так об этом вся дворня знает.

Мими. Дурак! Дураком родился – дураком и помрёшь!

Мими принимается щипать мужика.

 

Попугай. Дурак! Алекс! Алекс!

Степан. Ой, барынька! Не балуй! Отпусти душу на покаяние! Ведь неровён час согрешу, видит бог, согрешу!

 

Где-то совсем близко раздается выстрел.

 

Мими. Что это такое?

Степан. Из ружья бабахнуло.

 

Слышны крики.

 

Мими. Кто-то сюда спешит.

Степан. Это беда… Ты дверь за собой на щеколду закрыла?

Мими. Закрыла на крюк.

 

Степан срывается с места и бежит к двери. Слышны топот, крики. Степан приводит Загряжского. Тот задышливо дышит, салоп распахнут, воротник наполовину оторван.

 

Загряжский. Ты дверь хорошо запер?

Степан. На все щеколды и на крюк.

Мими. Ах, Алекс! Я вся из-за тебя испереживалась!

Загряжский. Не суетись, дорогая! Помогите мне переодеться. Чёртов князь! Он так пребольно пнул меня сапогом!

 

Крики усиливаются. Затем раздаются крепкие удары в дверь.

 

Дадьян. Отворяй, трус! Я тебя на кусочки начну резать!

Загряжский. Стёпка! Хватай ружье! Пали по супостату! Мими, растопырь штаны, я в них запрыгну. Фрак давай! О господи, что за копуша!

Дадьян. Зарежу мерзавца!

Степан (с ружьём в руках). Куда стрелять?

Загряжский. Если опрокинет дверь, то пали в упор!

 

Дадьяна урезонивает  жандармский унтер-офицер.

 

Дадьян. Не смей ко мне прикасаться, жандармская морда!

Сироткин. Извольте прийти в чувство, господин хороший, и не лайтесь: я при исполнении, и в случае явного бунта, согласно секретной инструкции, обязан применить силу.

Неизвестный. Идёмте, князь. Губернатор – ветрогон забился, как таракан, в какую-нибудь щель, и его оттуда теперь можно достать лишь крутым кипятком.

Сироткин. Ступайте, господа хорошие. Во дворце находится штаб-офицер. Сейчас он выйдет, и я буду обязан доложить, согласно секретной инструкции, о происшествии.

Загряжский. А этому проходимцу Стогову, что здесь надо?

Мими. Я рядом с тобой, Алекс. Все ушли. Успокойся. Видишь, я совершенно спокойна. Для этого мне достаточно, чтобы ты был рядом со мной.

Загряжский (Степану). Отнеси ружьё. И сиди там, а сюда не высовывайся.

Степан. Если что, так ты меня покричи, я мигом примчусь.

Загряжский. Хорошо, что у меня был пистолет. Я успел выстрелить вверх, осадить дикого князя, и только поэтому стою жив перед тобой.

Мими. Он хотел тебя убить?

Загряжский. Я воевал, и кое-что о смерти мне ведомо. Князь выхватил кинжал длиной с мою руку и (показывает), размахивая им, начал ко мне приближаться. Я вынул из-за пазухи пистолет… Хладнокровие мне не изменило, я направил пулю чуть в сторону от его уха, это князя смутило, и мы с ним расстались.

Мими. Он тебя, наверно, не узнал, ведь ты был в женской одежде. Но зачем это тебе понадобилось? Я просто сгораю от любопытства… и ревности.

Загряжский. Наверно, все в мире подвержены ревности. Все, кроме меня. Почему мне понадобилось переодевание? Всё очень просто: я слишком хорошо известен, чтобы устраивать внезапные проверки в губернском городе. А под видом старухи я смог узнать много из того, что думают о губернаторе обыватели, кто верховодит нищими в воровской слободке, что в овраге, как работает полиция, пожарный обоз. Слышал много разговоров и о себе. В них мне не понравилось только одно: оказывается простонародье называет меня губером. Я – не его превосходительство, не губернатор, а какой-то губер. Это нонсенс!

Мими. Как я была глупа, Алекс! Я ведь грешным делом заподозрила тебя в неверности.

Загряжский. Ревность освежает притупившиеся чувства. Но твои подозрения вздорны.

Мими (раскинувшись на кушетке). Я так волновалась, что только нежность может меня утишить. Иди ко мне, мой дорогой Алекс, я хочу ощутить твоё дыхание, твои руки…

 

Раздаются крепкие удары в дверь.

 

Стогов. Александр Михайлович! Ау!.. Именем закона извольте открыть двери штаб-офицеру Симбирской губернии!

Загряжский. Проклятый жандарм! Позови Степана, пусть задержит Стогова разговором, а я уйду наверх.

 

Мими спешит в оранжерею и возвращается со Степаном.

 

Степан. Эй, кто там ломится?

Стогов. Открой, дурак! Я – штаб-офицер Симбирской губернии.

Степан. Что людей переполошил? Откуда мне знать, жандарм ты или разбойник?

Стогов. Поговори там у меня! Запру на месяц в холодную. Открой немедля!

Степан  (ворчливо). Как я скоро открою, когда у меня опорки куда-то завалились?

Стогов. Иди босым!

Степан. Уже иду! Только если ты разбойник, то сразу беги, а то у меня в руках ружьё с пулей.

 

Стремительно появляется штаб-офицер, обходит всю комнату.

 

Стогов (Степану). А ну брысь отсель!

 

Мими берёт в руки гитару и начинает перебирать струны.

 

Мими. Слыхала, что вы, господин штаб-офицер, недавно из столицы и не женаты. Может быть, вы привезли с собой слова какой-нибудь модной песенки?

Стогов. Песенки у всех, с кем начинает беседовать жандарм, всегда одни: враньё, враньё и враньё.

Мими. Вы клевещете на честную женщину. Я вам не лгала.

Стогов. Это потому, что я с вами не разговаривал.

Мими (жеманно). Но почему бы нам не поговорить?

Стогов. Здесь только что был губернатор. Это так?

Мими. Я кажется, засиделась. На минутку забежала к Степанушке и засиделась.

 

Степан этим заявлением заметно удивлен.

 

Стогов (Степану). Здесь был сейчас губернатор?

Степан. Вроде не был… Может, как бы… нет, не знаю…

Стогов (Мими). Последний раз спрашиваю: был ли здесь только что Загряжский?

Мими. Ах! Оставьте меня в покое. Зачем вы нас мучаете?

 

Стогов перехватил рукой гриф гитары и отнял её у Мими.

 

Стогов. У меня и мыслей нет кого-нибудь мучать. Я, согласно секретной инструкции, веду служебное расследование, коему все подданные Российской империи обязаны оказывать содействие. У меня один вопрос: кто только что был в этой комнате?

 

Пауза.

 

Стало быть, решили молчать. Мужик молчит, потому что ему так привычнее. А вы, мадам? Вы ведь у нас как бы благородная. Как же… Мадам Мими! А в паспорте у тебя прописано другое: каширская мещанка Матрёна Игрунова. Или не так?

Мими. Здесь были только я и Степанушка.

 

Выдерживает испытующе-насмешливый взгляд и хохоток жандарма.

 

Разве мои чувства к нему так уж и смешны?

Стогов. Какие ещё чувства? Всё это – дешёвое представление. Но ты, Матрёна, не стесняйся, приголубь своего Степанушку, а я поднимусь наверх и приглашу губернатора полюбоваться пикантным натюрмортом: его пассия в объятиях мужика. Но его превосходительство временно недоступен, ибо спрятался на кровати за спиной супруги. Нечего сказать, ловок! Поэтому я своё расследование откладываю до утра. А ты, Игрунова, не забывай, кто ты есть. Будешь ваньку валять, отправлю с ближайшей партией арестантов к месту выдачи паспорта.

 

Стогов, погрозив Степану кулаком,  уходит.

Мими (всхлипывая). Я за свою жизнь никому зла не причинила, а он меня хочет с арестантами по этапу. Что мне делать в Кашире? Откуда на мою голову этот жандарм взялся! Прежний полковник Маслов был душкой, цветы мне дарил и каблуками щёлкал. А этот штаб-офицер будто за тем и явился, чтобы мне досадить. Гад, вот гад! В каком только болоте вырос?

Степан (поглаживая её по голове). Ах, ты несчастненькая! Нетути у тебя удачи с барином. Ему ты – живая игрушка: поиграется, надоест и бросит. Шла бы ты, болезная, к своему отцу с матерью. Они бы тебя, голубку, приветили, приласкали, обогрели…

Мими (крепко осерчав). Дурак! Какие отец с матерью? Нет их у меня, и никогда не было. Где же я их сейчас найду? Без тебя, дурака, тошно, а ты меня ещё своими лапищами покарябал.

Степан. Эх, болезная! Это ты не на меня ругаешься, а на себя…

 

На лестнице слышится разговор. Мими подхватывается с кушетки и прячется за одной из дверей. На лестничной площадке появляются Гончаров и Лиза.

 

Лиза. Вот мы и пришли, Иван Александрович! Признаться, я и не предполагала, что вы здесь никогда не были.

Гончаров. Разговоры о зимнем саде я, конечно, слышал. О том же мне докладывали живые цветы, которые всю зиму украшали главные помещения дворца. Но здесь я впервые.

Лиза. Не правда ли, как восхитительно? Когда мы сюда приехали, сад был гораздо беднее, но папа удалось очень скоро его обогатить новыми растениями.

Гончаров. Я не знаток оранжерейных премудростей, но здесь мне нравится. Конечно, днём в солнечную погоду сад смотрелся бы гораздо привлекательнее, но и сейчас он по-своему хорош и даже таинственен.

Лиза. Два года назад я здесь играла с оранжерейным мужиком в прятки, и так ловко спряталась, что он едва меня нашёл.

Гончаров. Нам этот мужик как раз и нужен. Кликните его, Елизавета Александровна.

Лиза (кричит) Степан! Степан!

 

Лиза и Гончаров спускаются вниз.

Оранжерейный мужик выходит из-за дверей.

 

Степан. Я тут, барышня. Чего изволите?

Гончаров. Его превосходительство велел мне узнать, кто здесь сейчас находится?

Степан. Тут весь день кто-нибудь да топчется. Вот-вот ушёл барин, страху на меня нагнал, как банного пару, я ажно вспотел. А теперь его нет здесь.

Гончаров. Ты его знаешь? Он здешний?

Степан. Как есть здешний начальник над жандармами, которые возле крыльца стоят день и ночь.

Лиза. Это, верно, Эразм Иванович Стогов?

Степан. Не знаю, как его звать-величать, но, страсть, какой грозный. И что у меня за жизнь растакая! Без ору или колотушки дня не проходит. Вы, мои хорошие, можете здесь оставаться, а я пойду восвояси.

Гончаров. Пожалуйста, уходи, но после нас, ведь тебе торопиться некуда.

Степан. Ещё как есть куда торопиться: в людскую, место для спанья занять, совсем тесно в избе стало.

Гончаров. Наверно, чужие понаехали?

Степан. Какое понаехали – все свои. Дворовые бабы пустыми не ходят.

Гончаров. Как же вы там помещаетесь?

Степан. Мы все по кругу живём, и места хватает. Баба отымет у дитя сиську и отправит его полати, там он живёт, пока ноги умещаются. С полатей спрыгивает на пол, на нём, подстелив овчину, и спит. Затем занимает мужицкое место на лавке, пока его с неё молодые да здоровые не столкнут.

Лиза. Где же тогда он живёт, где отдыхает?

Степан. Как где? На кладбище. Там места не меряно, и всем хватит.

Гончаров. Тебе туда ещё не скоро, но ты поторопись занять своё место на лавке, а то вдруг опоздаешь.

Степан. Твоя правда, барин. То-то я и гляжу, что на моё место стал примащиваться портомойкин пащенок.

 

Уходит.

 

Гончаров. Пойдёмте, Елизавета Александровна. Его превосходительство, кажется, чем-то встревожен. Возможно, у него нелады с штаб-офицером, и то, что Стогова здесь нет, вашего отца успокоит.

Лиза. Иван Александрович… Я хочу вас спросить…

Гончаров. Пожалуйста, говорите, Елизавета Александровна.

Лиза. Маменька вчера обмолвилась, что вы скоро уедете в Петербург. Это правда, что вы намерены нас покинуть?

Гончаров. Да, правда, и об этом известно всем.

Лиза. Но я впервые об этом узнала. И сегодня, нет-нет, подумаю о том, что вы скоро уедете, и мне становится грустно.

Гончаров. В юности люди легко привязываются друг к другу, потому что их чувства ещё свежи, впечатления не запятнаны сомнениями. Радуйтесь тому, что вы такая, и постарайтесь сберечь в себе, как можно дольше, искренность и непосредственность.

Лиза. Да, да, вы, конечно, всё говорите правильно, но мне почему-то сейчас хочется пошалить, побегать… Знаете что: давайте поиграем в прятки. Видите, сколько здесь мест, где можно спрятаться?

Гончаров (обеспокоенно). В прятки?.. Не знаю, что и сказать. Я, помнится, и в детстве не знал этой забавы. К тому же нас ждут.

Лиза. Но я хочу играть! Разве это невозможно – мне с вами поиграть?

Гончаров. Почему же невозможно: в губернаторской библиотеке можно взять, хотя бы последнее полное издание «Евгения Онегина» и погадать.

Лиза начинает подниматься по лестнице. Гончаров следует за ней. Не дойдя двух ступеней до площадки, она, ойкнув, хватается за перила.

 

Гончаров. Что с вами, Елизавета Александровна?

Лиза. Кажется, ногу подвернула.

Гончаров. Идти можете?

Лиза (пробует встать прямо). Нет, не смогу.

Гончаров. Что же делать? Вы побудьте здесь, а я схожу, кликну кого-нибудь на помощь.

Лиза. Мне чужая помощь не нужна. Берите меня на руки!

Гончаров. Но я не могу… Нет, я не смею…

Лиза. Держитесь крепче на ногах, я сейчас обхвачу вас руками за шею.

 

Лиза обхватывает Гончарова руками за шею.

 

Что вы таращитесь? Поднимайте меня на руки и несите.

Гончаров. Что делать, если кто-нибудь нам встретится?

Лиза. Я буду стонать и жаловаться на плохое самочувствие.

Гончаров. Нет, я этого не смогу сделать, не смею. Я сейчас кликну Ивана Васильевича, и мы вдвоём унесём вас отсюда.

 

Лиза отступает на полшага от Гончарова.

 

Лиза. Не понимаю, как эта странная, даже дурацкая мысль могла вам явиться?

Гончаров. Что же в ней странного?

Лиза. Во-первых, мне Иван Васильевич неприятен.

Гончаров. Он смотрится очень достойно.

Лиза. Пусть так! Но у него из ушей растут волосы.

Гончаров. Это ужасно!

Лиза. Во-вторых…  Во-вторых, я требую, чтобы меня несли вы!

Гончаров. Может быть, Елизавета Александровна, вы всё-таки попробуете легонько наступить ногой на пол.

Лиза. Это ещё зачем?

Гончаров. Вдруг боль отступила?

Лиза. Иван Александрович, я удивлена вашей непонятливостью. Но хорошо! Если вы мне не верите…

 

Лиза наступает повреждённой ногой на пол и резко вскрикивает. Гончаров успевает её подхватить.

 

Ну что, довольны?

Гончаров. Вы меня убедили. Что я должен делать?

Лиза. Возьмите меня на руки и несите.

Гончаров. Я всё-таки кликну Ивана Васильевича.

Лиза. Долго вы меня будете мучать своей нерешительностью? Поучились бы обхождению у Дадьяна: Оленька Баратаева чуть споткнулась, и вмиг князь подхватил её на руки.

Гончаров. Этим обидным сравнением вы меня понуждаете к безумству!

 

Он подхватывает Лизу на руки, кружится с ней и уносит.

Мими появляется из своего укрытия.

 

Мими. Какая бойкая барышня! Вся в своего папашу, в моего ненаглядного ветреника Алекса. Этот байбак Гончаров отнекивался и так, и сяк, но Лиза его одолела. Интересно, он догадается чмокнуть её в щеку? На большее он не осмелится, явно не гусар, даже не артиллерист. Наверно, поднял барышню на верхний этаж, обессилил и стал не годен ни на что.

 

На лестнице появляется Загряжский.

Загряжский (озабоченно). Ты не видела, что тут случилось с Лизой?

Мими. Девочка повредила ножку. Господин Гончаров помог ей подняться на этаж.

Загряжский. Да, помог.

Мими. Что-то не так с Лизой?

Загряжский. Выхожу из кабинета и вижу: Гончаров несёт мою дочь на руках, а та льнёт к нему и посмеивается.

Мими. Они ведь молоды. Вспомни, когда ты меня последний раз на руки брал?

Загряжский. А разве такое было? Что-то я не припоминаю?

Мими. Тогда не поленись заглянуть на первую страницу альбома наших встреч.

 

Пауза.

 

Ну и что ты там прочитал?

Загряжский. Чёрт возьми! Ты права, я внёс тебя сюда на руках, через оранжерею, и опустил на кушетку. Затем был великолепный ужин с шампанским, затем…

Мими. Затем я пожаловалась, что мне прохладно, и ты принёс полную корзину роз и накрыл меня одеялом из благоухающих лепестков. Всё помнится так возвышенно и прекрасно, что порой я сомневаюсь, что это было на самом деле. Может это моя выдумка, а ты с ней согласился, чтобы мне угодить?

 

Загряжский берёт гитару.

 

Загряжский. Мы сейчас спросим об этом гитару. Она была свидетельницей нашего первого  вечера.

Мими. Верно. Ты подарил мне красивый и чувствительный романс.

Загряжский (поёт).

Я не выдумал вас – вы живая.

Из безумной сумятицы дней

Вы явились, влюблённо сияя,

Как души отраженье моей.

 

Наша встреча продлилась мгновенье.

В разноликом кипенье толпы,

Не коснувшись друг друга, как тени,

Разошлись мы по воле судьбы.

 

Я искал вас. Надежду на встречу

Не утратил, живя суетой.

И ваш образ в разлуке сердечной

Не завял, не подёрнулся мглой.

 

И недавно мне было виденье:

В свете, что воссиял из окна,

Предо мною, всего на мгновенье,

Вы соткались из яви и сна.

 

Я окно распахнул. Над оградой

Чья-то жизнь закатилась звездой.

Помню запах цветущего сада,

Росный след на траве молодой.

 

Я не выдумал вас – вы живая.

Из безумной сумятицы дней

Вы явились, влюблённо сияя,

Как души отраженье моей.

 

Пауза.

 

Загряжский. Что же ты меня не похвалишь?

Мими. Для меня этот  романс прозвучал как напоминание о чём-то знакомом.

Загряжский. Он тебе кого-то напомнил?

Мими. Не хотелось бы об этом говорить.

Загряжский. Нет уж, говори. Не заставляй меня быть ревнивцем.

Мими. Хорошо. Скажу, но только ты обещай мне не принимать это всерьёз. Обещаешь?

Загряжский. Конечно, обещаю.

Мими. За последние две недели я получила несколько записок от неизвестного мне человека.

Загряжский. Это становится интересным. И что же ищет твой инкогнито?

Мими. Ты сам можешь представить себе, что ищет мужчина у красивой и незамужней женщины.

Загряжский. Мне кажется, что тебе известен этот нахал. Во всяком случае, догадываешься.

Мими. Возле моих окон ходит много народу, мне кажется, он один из офицеров батальона. Но скоро я могу узнать о нём всё.

Загряжский. Каким образом?

Мими. Он пригласил меня на свидание.

Загряжский. И ты мне говоришь об этом так спокойно?

Мими. А чему здесь радоваться или негодовать?

Загряжский. Ты это всё выдумала, чтобы меня позлить.

Мими. А вот и нет!

 

Показывает записку.

 

Вот она!

Загряжский (сердито). Покажи, что там написано!

Мими. Как бы ни так!

 

Короткая погоня. Загряжский настигает Мими. Они сплетаются в объятьях. Медленно гаснет освещение.

 

 

Занавес.

 

 

ДЕЙСТВИЕ  ТРЕТЬЕ.

 

 

Обстановка на сцене та же, что и во втором действии. Позднее утро. На кушетке спит Загряжский. По лестнице спускается Иван Васильевич, который предупреждающе кашляет.

 

Загряжский. Прочь, прочь… Я поставлен императором (начинает похрапывать).

Иван Васильевич. Разоспался всласть, так и проспит всё царствие небесное. А свою беду уж точно проспал. Поди, кувыркался всю ночь с пассией, а теперь, знай, посапывает. (Подходит к кушетке). Ваше превосходительство… Ваше превосходительство, проснитесь.  Ваше превосходительство…

Загряжский (машет рукой). Ступай, Иван Васильевич, распорядись всеми делами без меня.

Иван Васильевич. Не могу, ваше превосходительство. Там наверху такое, что требуется ваше присутствие и немедленное.

Загряжский. Что флигель-адъютант граф Протасов опять явился с ревизией?

Иван Васильевич. С этим бог миловал.

Загряжский (сидя). Так что тебя так напугало?

Иван Васильевич. Вернее будет сказать, кто.

Загряжский. Экий ты буквоед! Пусть будет кто.

Иван Васильевич. Полчаса назад явились Баратаев и Дадьян. Требуют вас.

Загряжский. Зачем я понадобился им в такую рань?

Иван Васильевич. Сие мне неизвестно, но оба князя настроены весьма категорически.

Загряжский. Что они говорят?

Иван Васильевич. Если бы говорили, а то кричат во весь голос. Баратаев требует какую-то сатисфакцию, а Дадьян клянётся всеми камнями родного аула, что зарежет ваше превосходительство.

Загряжский. Зарежет?.. Меня… За что?..

Иван Васильевич. Об этом вашему превосходительству лучше знать.

Загряжский (вскакивает). Где мои штаны?

Иван Васильевич. На полу, ваше превосходительство. Господа Баратаев и Дадьян крепко возбуждены и не слушают никого: ни меня, ни дежурного жандарма. Требуют вас.

Загряжский. Что я совсем без ума, чтобы даться в руки этим буянам. Что-то надо делать, но что?

Иван Васильевич. Здесь налицо неуважение к власти и попытки покушения на особу, коя в Симбирской губернии представляет государя-императора.

Загряжский. Вот именно особу! Надо послать за штаб-офицером, нечего ему выпытывать у старух сплетни. Пусть займётся настоящим делом. Это ведь бунт, да бунт! Чего же вы медлите? Бегите к Стогову, пусть он поднимает жандармскую команду и арестует заговорщиков.

Иван Васильевич. Я позволил себе от вашего имени вызвать Стогова во дворец.

Загряжский. Что же он не торопится?

Иван Васильевич. Наверно он уже на подходе. Разрешите, ваше превосходительство, встретить штаб-офицера?

Загряжский. Да, поторопись… Хотя постой! Скажи, Иван Васильевич, это правда, что ты удачно разгадываешь сны?

Иван Васильевич. Иногда получается.

Загряжский. Присядь на стул, чтобы не упасть. То, что я до тебя доведу, Иван Васильевич, совершенно секретно, потому что касается особы императорского дома.

Иван Васильевич. Ваше превосходительство, вы меня знаете: я нем как рыба.

Загряжский. Приснилось мне сегодня, прямо скажу, сверхстранное событие, которое в какой-то мере со мной уже происходило наяву. Вон из-за той пальмы вышел великий князь Константин Павлович и, кивнув на моё приветствие, сказал: «Брат просил меня узнать, что ты просишь за свою верность престолу в часы дворянского бунта?» Я отвечаю: «Хочу начальствовать над губернией». «А не много ли будет – губернатором?» Я не растерялся: «Для императора нет ничего невозможного». «Ты прав, – сказал великий князь. – Для него очень просто отправить тебя начальствовать тюленями на Камчатку…»

Иван Васильевич. Это весь сон?

Загряжский. Разве этого мало? Я вижу в своем сне намек, что могу загреметь под фанфары в камчатскую Тмутаракань.

Иван Васильевич. Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Кажется, я постиг значение сновидения.

Загряжский. Да? Тогда тебе цены нет.

Иван Васильевич. Как же нет? Есть – девятьсот пятьдесят рублей в год ассигнациями.

Загряжский. Будут тебе к Троице сверхординарные наградные. А сейчас говори.

Иван Васильевич. Ваш сон напрямую связан с жандармским штаб-офицером.

Загряжский. Даже так? И как же связан.

Иван Васильевич. Очень просто: Эразм Иванович, прежде чем получить назначение в Симбирск, почти пятнадцать лет служил во флоте на Дальнем Востоке, в основном на Камчатке и в Охотске.

Загряжский. А ведь ты прав. Я сам это от него слышал. Но какие для меня будут от этого сна последствия по службе?

Иван Васильевич. Скорее всего, ваша карьера получит новое развитие и к этому будет причастен штаб-офицер. А вот каким образом, про это я не догадываюсь.

Загряжский. Может мне пожалуют действительного статского советника. Беда быть просто статским: выше, чем полковник, но ниже, чем генерал. Меня величают вашим превосходительством как бы авансом, но иной назовёт превосходительством, а рожу скорчит, будто я у него это выпросил взаймы.

Иван Васильевич. Вы бы оделись, ваше превосходительство. Стогов явится с минуты на минуту. Не надо забывать и того, что Баратаев и Дадьян из вашего кабинета уходить не собираются.

Загряжский. Ступайте, Иван Васильевич. А я тем временем приберусь и расчешу свои кудри.

 

Иван Васильевич уходит. Загряжский поправляет одежду перед зеркалом, расчесывается. Входит штаб-офицер. Он деловит и многозначителен.

 

Загряжский. Эразм Иванович, это невероятно: дворяне княжеских фамилий взяли губернатора в осаду. Хорошо, что вы явились, а то мог бы угодить в заложники.

Стогов. Врагов у вас гораздо больше, чем вы можете себе представить.

Загряжский. Как? Кроме этих, есть и ещё, кто желает мне худа?

Стогов. Вчера вечером до тридцати молодых дворян составили против вас заговор и решили, как только вы придёте в благородное собрание открывать выборы, вас схватить, оголить ниже пояса и высечь.

Загряжский. Что? Как вы сказали?

Стогов. Высечь. Повторяю по слогам: вы-сечь!

Загряжский (лепечет). В чём они меня обвиняют?

Стогов. В том, что у вас слишком длинный и поганый язык.

Загряжский. Вы меня оскорбили. Объяснитесь.

Стогов. Вы признаете, что говорили графу Толстому о якобы имевшейся у вас связи с Оленькой Баратаевой?

Загряжский. Это было с моей стороны всего лишь шутливое предположение.

Стогов. Но этого оказалось достаточно для того, что князь Дадьян устроил на вас засаду, и когда вы появились у дома предводителя, стал за вами гнаться, почти задержал, но вы остановили его пистолетным выстрелом. После столь жарких событий не удивительно, что князь пришёл к Баратаеву и расторг помолвку с его дочерью. Баратаев намерен обратиться с жалобой к дворянству, а Дадьян клянётся, что набьёт вам рожу или зарежет.

Загряжский. И что, я во всём этом виноват?

Стогов. Другого виновника я не вижу.

Загряжский. Мне плохо. Голова… Что-то вступило в голову…

Стогов. В вашем положении сказаться больным очень своевременно и умно. Но это не спасёт вас от кинжала оскорблённого князя.

Загряжский. Эразм Иванович, голубчик, освободите меня от этого ревнивца.

Стогов. Я его могу, конечно, застрелить, но с Кавказа явятся и по мою душу. Нет, я умываю руки.

Загряжский. Хорошо. Я согласен признать, что вёл себя недостойно.

Стогов. Я приму ваше признание только в письменном виде.

Загряжский. Но здесь нет ни бумаги, ни чернил.

Стогов. Я об этом позаботился. Сироткин!

 

Унтер-офицер раскладывает на столе бумагу, перо и чернильницу.

 

Загряжский. Что писать?.. А может, обойдёмся беседой?

Стогов. Это исключено. Все свои шалости опишите подробно, чтобы я мог приступить к официальному расследованию.

 

Загряжский пишет объяснительную записку. Стогов за ним присматривает.

 

Загряжский. Я могу надеяться на благоприятный исход дела?

Стогов. Только в том случае, если будете неукоснительно выполнять мои указания и поймёте, что я за жизнь вашу и гроша ломаного не дал бы, не будь вы начальником губернии. Я буду защищать от посягательства вашу должность, и пока вы на ней состоите, то и лично вас.

Загряжский. Надо решить это дело без большой огласки.

Стогов. Идите в свой кабинет и заткните рот князю Дадьяну, который на весь Симбирск орёт, что губернатор подлец и подонок. Допишите внизу обязательство ничего не предпринимать без моего ведома.

 

Губернатор дописывает документ и отдаёт  Стогову.

 

Загряжский. Полагаюсь во всем на вашу  порядочность.

Стогов. Теперь слушайте меня в оба уха. С этого момента здесь будет находиться штаб расследования.

Загряжский. Вы обязаны обеспечить мою безопасность.

Стогов. Будете находиться в соседней комнате, но сидите там тихо и ничему не удивляйтесь, когда я буду допрашивать тех, кто замешан в этом деле непосредственно. Согласны?

Загряжский. Даю честное слово.

Стогов. Нет, вы в своей записке допишите это обязательство. (Подаёт ему бумагу).

Загряжский. За этой дверью находится чулан. Я возьму туда подушку, одеяло и устрою себе лежбище на сундуке.

 

Загряжский берёт подушку, одеяло и заходит в чулан.

 

Стогов. И ни звука оттуда. Сироткин!

 

Жандарм выходит из своего укрытия.

 

Веди сюда задержанного князя Баратаева, а начальнику команды скажи, чтобы он тщательно обыскал князя Дадьяна и изъял у него все режущие и колющие предметы.

Загряжский (высовывается из чулана). Про кинжал пусть не забудет, он у него всегда за пазухой! Эразм Иванович, вы про дворян, что постановили меня выпороть, не забыли?

Стогов. Как можно об этом забыть? Всё будем решать в комплексе. А теперь прячьтесь!

 

Входит Баратаев, он одет парадно, с орденами, в руке трость.

Стогов указывает ему на стул. Помедлив, князь садится.

 

Баратаев. Я арестован?

Стогов. Помилуйте князь. Жандармы арестами не занимаются.

Баратаев (скептически). Разве граф Бенкендорф занимается только благотворительностью?

Стогов (достаёт из кармана носовой платок).  Знаете, что это такое?

Баратев. Платок и ничего больше.

Стогов. Этот платок я получил от графа как ответ на вопрос: «Чем должен заниматься губернский штаб-офицер?» Шеф Корпуса жандармов вручил мне платок со словами: «Утирайте слёзы несчастным».

Баратаев. Я в вашем платке не нуждаюсь.

Стогов. У вас, князь, должны быть верные представления о власти с тех пор, как вы побывали в Петропавловской крепости.

Баратаев. Подозрения с меня давно сняты, и я пользуюсь всеми правами как дворянин.

Стогов. Никто ваших прав не отнимает, но существует и дворянская ответственность. И вы не подумали о ней, имея сейчас в кармане поджигательную речь, которую намерены огласить сегодня при открытии благородного собрания.

Баратаев. Кто вам это сказал?.. И моя речь не направлена против правительства.

Стогов. Мне достоверно известно, что вчера вы ознакомили в своём кабинете с проектом своего выступления трёх помещиков, которые тут же растрезвонили о вашей обиде на Загряжского всему Симбирску. И не имея ни какого желания защищать его как частное лицо, я обязан не допустить публичного оскорбления губернатора, как высшую власть в губернии, поставленную императором.

Баратаев. Вы не знаете всех обстоятельств!

Стогов. Знаю, даже более, чем вы, иначе, какой я был бы жандарм, если не ведал о такой мелочи?

Баратаев. Вы молоды, вы не отец, и не можете понять мои чувства.

Стогов. Я не только сочувствую вашему оскорблению, но и, поверьте, глубоко переживаю вместе с вами.

Баратаев. Если это так, то вы не должны вступаться за мерзавца!

Стогов. Я и не думал заступаться за Загряжского, но не могу допустить оскорбления губернатора, поэтому вы не будете говорить против губернатора речи и запретите буянам, которые составили заговор и решили выпороть его превосходительство, поднимать руку на государственное лицо.

Баратаев (спесиво) Как это вы сможете мне запретить?

Стогов. Оглянитесь по сторонам. Во дворце дюжина жандармов, сзади вас находится дверь в чулан. И если вы не оставите пагубных намерений, то будете сидеть в чулане до окончания дворянского собрания, а тем временем я получу из Петербурга повеление, как с вами распорядиться в дальнейшем.

Баратаев. Вы этого не сделаете, чтобы ещё более не усугубить полученное мной оскорбление.

Стогов. Подумайте, князь, куда вы пытаетесь повести всё дворянство? Оно, в порыве первых чувств, сделает преступление против начальника губернии, чего государь ни оставить, ни оправдать не сможет, а вы будете заглавным бунтовщиком. Лживые слова губернатора против вашей дочери огласятся на всю Россию, хотя я знаю, что она во всём чиста и непорочна, а пустое хвастовство не сдержанного на язык человека может быть поправлено самым благоприятным для вас образом.

Баратаев. Если вы по-жандармски всеведущи, то, конечно, знаете, что князь Дадьян отказался от женитьбы.

Стогов. Знаю всё подробно, как и то, что и вы, и князь Дадьян, и ваша дочь имеют право на удовлетворение.

Баратаев. Молодой человек, вы много на себя берёте, давая такие обещания.

Стогов. Я вник в это дело и вижу, что всё оно – ложь и глупость. Но вы скандалом ничего не поправите, а я, сочувствуя вам сердцем и душой, хочу привести всё к общему спокойствию и удовлетворению. В противном результате я возьму всю вину на себя. И вам, князь, я предоставлю выбор: или довериться мне, или быть помещённым в чулан под арест. Если вы согласны с первым пунктом моего предложения, то прошу это подтвердить письменно.

Баратаев. Хорошо, я согласен, но оставляю за собой право действовать по своему усмотрению, если к сегодняшнему вечеру дело не разрешится.

Стогов. Вы не пожалеете о своём решении. А сейчас напишите крошечную записку, что вы прекращаете заговор дворян против губернатора и отказываетесь от произнесения речи в благородном собрании.

Баратаев (намереваясь уходить). Мне кажется, что вы, поддавшись благородному порыву, взяли дело не по своим силам.

Стогов. Не всегда гром гремит из большой тучи. Подождите – и увидите.

Баратаев уходит.

Появляется унтер-офицер.

 

Сироткин. Ваше высокоблагородие! К вам её превосходительство рвётся.

Стогов (грозит унтеру кулаком). Что делать, пропусти.

Загряжская. Эразм Иванович, голубчик, что происходит? Где Александр Михайлович? Что с ним?.. Он жив?

Стогов. Александр Михайлович, ау! Как вы там? Откликнитесь!

Загряжский. Можно выглянуть?

Стогов. Разрешаю выйти. Две минуты на свидание с супругой. Но поторопитесь. Сейчас на допрос явится князь Дадьян.

 

Супруги бросаются друг другу в объятия.

 

Загряжская. Ах, Алекс! Опять твои шалости довели нас до беды.

Загряжский. Эразм Иванович, душечка, обещал всё устроить. И ты попроси его об этом.

Загряжская (умоляюще). Спасите Алекса, господин штаб-офицер! Он честный, он не берёт взяток, все, кроме кучки вздорных людишек, его хвалят, он отдаёт всего себя управлению губернией. Ужели случайная шалость поставит крест на карьере выдающегося администратора? Умоляю вас, Эразм Иванович, не дайте свершиться вопиющей несправедливости, исполните свой долг штаб-офицера и христианина!

Стогов. Сделаю всё, что в моих силах. К сожалению, дело зашло слишком далеко, и вы, и его превосходительство должны быть готовы представить обиженной стороне достойное удовлетворение.

Загряжская. Ты слышишь, Алекс? Исполни всё, что велит господин штаб-офицер.

Стогов. Сироткин! Проводи её превосходительство. Да не в ту дверь, а в эту! И вы, господин Загряжский, прячьтесь? Слышите топот? Это не конь, а князь показывает недовольство своим задержанием без объяснения причин.

 

Входит Дадьян. Загряжский уже в чулане.

 

Дадьян. Чему я обязан столь странному к вам приглашению?

Стогов. Прежде всего, князь, здравствуйте и извольте присесть; мне нужно с вами поговорить.

Дадьян (кобенясь). Ну-с и чем вы меня придумали обрадовать?

Стогов. Вы, князь, огорчены и раздражены из-за глупой сплетни, которую доставил вам граф Толстой.

Дадьян. Это не сплетня. Я застукал Загряжского, переодетого старухой, возле ограды дома моей бывшей невесты.

Стогов. Скорее всего, вам это приблазнилось.

Дадьян (вскочив на ноги). Я, милостивый государь, с тридцати шагов попадаю в туза с первого выстрела.

Стогов. Я говорю не о вашей меткости в стрельбе, а о том возбуждённом состоянии, в котором вы вчера находились.

Дадьян (сидя на стуле). Желал бы я знать, какое вы имеете право мешаться в чужие дела?

Стогов. Вы точно сказали: права вмешиваться у меня нет, но зато есть нечто гораздо большее: обязанность исполнять секретную инструкцию, утверждённую императором. Но вы, князь, зря впадаете в амбицию, поскольку, узнав мои намерения, не отвергните моёго участия.

Дадьян. Я не имею нужды на ваше участие!

Стогов. Дело в том, что в этом имею необходимость я.

Дадьян. Позвольте тогда узнать, зачем вам нужно совать нос в мои дела?

Стогов. Вы, князь, намерены разбить рожу губернатору публично?

Дадьян. Почему вас это беспокоит?

Стогов. До рожи Загряжского мне нет никакого дела, но его рожа принадлежит губернатору, а это меняет вид дела. В круг моих должностных обязанностей входит устранение публичных оскорблений власти, поставленной государем; я пришёл доложить вам: пока Загряжский состоит губернатором, вы не исполните своего намерения.

Дадьян (кобенясь). Кто может остановить меня?

Стогов. Губернский штаб-офицер подполковник Стогов.

Дадьян. Каким это таким образом?

Стогов. Я прошу вас, не оскорблять Загряжского, пока он губернатор, и дайте в этом честное слово.

Дадьян. А если я вам слова не дам?

Стогов. Тогда я буду вынужден вас арестовать!

Дадьян. Как? Вы сказали, арестовать меня?

Стогов. Да, князь. Вы вынуждаете меня поступить именно таким образом. И я это исполню.

Дадьян. Вы не посмеете этого сделать! Здесь задеты вопросы чести дворянина.

Стогов. Я это понимаю, сочувствую вам, но буду вынужден прибегнуть к аресту.

Дадьян. Разве у вас есть такое право?

Стогов. Жандармы руководствуются не правом, а высочайше утверждённой секретной инструкцией.

Дадьян. Вам не понять, что я оскорблён до глубины души.

Стогов. Я искренне вам сочувствую.

Дадьян. В чем же ваше сочувствие? Каким образом вы поймёте, что этот поганец из счастливого человека сделал меня несчастным?

Стогов. Выслушайте меня без раздражения. Прежде всего, скажу вам, что скоро вы будете счастливы.

Дадьян. Я вам не верю и вижу, что вы ничего не знаете.

Стогов. Дорогой мой князь! Какой бы я был жандарм, если бы не знал всего. Я знаю о вашем деле много больше вашего.

Дадьян. Тогда скажите, что вам известно?

Стогов. Очень охотно: хвастун Загряжский счёл гордостью для себя похвастать интригой с девушкой из уважаемого семейства перед графом Толстым; последний счёл нужным предупредить вас. Правы и Толстой, и вы, презренно виноват Загряжский. Я рад удостоверить вас своим словом, что ничего не было, и Загряжский солгал.

Дадьян. Но он отирался возле дома моей невесты, переодетым старухой.

Стогов. Это объясняется просто: Загряжский вообразил себя властелином, вроде арабского халифа, который, сменив обличье, бродит по городу и узнаёт, что говорят о нём его подданные.

Дадьян. Он часом не сбрендил? Может, вы хотите, чтобы я оставил его в покое как сумасшедшего?

Стогов. Успокойтесь, князь. Загряжский душевно здоров, просто у него такой игривый характер.

Дадьян. Бьют не по характеру, а по роже.

Стогов. Что вы князь прицепились к его роже? Конечно, я не отвергаю вашего права получить удовлетворение, но, скажу вам честно, меня бы не удовлетворила такая месть.

Дадьян (вскакивает на ноги). Я зарежу этого подлеца, но прежде оскорблю его публично!

Стогов. Вы этого не сделаете, пока он губернатор. Успокойтесь и предположите, что вы уже надавали оплеух Загряжскому, но поправит ли это дело? Невинная девушка останется оскорблённой.

Дадьян. Я его истреблю!

Стогов. Вы отомстите свою обиду, но это, ни что иное, как эгоизм. Хорошо, вы удовлетворитесь, а надобно восстановить честь невинной благородной девушки, надо помнить, какие она сейчас переносит страдания, – вот о чём вам нужно думать, а не пыхать угрозами, как шведская спичка.

Дадьян. Я надеялся стать счастливым мужем, а этот подлец всё разрушил.

Стогов. Перестаньте заботиться только о себе. Конечно, болтовня не пристанет к невинному ангелу, но условности общества таковы, что даже сама невинность требует очищения.

 

Пауза.

 

Дадьян. Я готов выслушать ваше предложение…

Стогов. Вот это дело, мой почтенный князь! Спокойно обсудив, всегда можно найти разумный выход. И я вас спрашиваю: какого вы хотите удовлетворения?

Дадьян. Что вы можете сделать?

Стогов. Всё, что вы пожелаете!

Дадьян. Я хочу, чтобы он объявил себя лжецом и негодяем!

Стогов. Уточните, в какой форме? Желаете, чтобы Загряжский прокричал это с балкона дворца?

Дадьян. Нет, пусть он при мне и при вас напишет, что он солгал и что если он сболтнет ещё хоть одно слово, то даёт мне право бить свою рожу. Можете это исполнить?

Стогов. Если вы решили твердо и окончательно, то сделаю обязательно.

Дадьян. Вы не шутите?

Стогов. Нет, не шучу.

Дадьян. Вы берёте на себя большую ответственность.

Стогов. Вы получите удовлетворение в письменном виде. Но довольны ли будете им?

Дадьян. Вы ручаетесь в том, что обещаете?

Стогов. Ручаюсь честным словом, но и вы дайте честное слово, что пока он будет губернатором, вы не оскорбите его.

Дадьян. Это я вам могу обещать, но если я по вашей вине не получу удовлетворение от Загряжского, тогда у меня расчёт будет с вами.

Стогов. Согласен, князь. Теперь дайте мне честное слово и маленькую записочку, что вы не будете бить губернатора по роже.

Дадьян. Извольте.

 

Князь пишет записку.

 

Стогов. Итак, мы пришли к согласию. Сейчас, князь, от вас потребуется некоторое терпение. Побудьте с полчасика наверху, в библиотеке. Затем я  приглашу вас на торжественное написание требуемого вами документа. Сироткин! Проводи князя наверх и скажи начальнику жандармской команды, чтобы он приказал почтмейстеру Лазаревичу не выпускать почту без моего разрешения.

Сироткин. Слушаюсь, господин штаб-офицер!

 

Стогов берёт перо и начинает строчить письмо шефу жандармов.

Из своего укрытия высовывается Загряжский.

 

Загряжский. Можно выйти?

Стогов (после паузы). Да, можно…  Пройдитесь, ваше превосходительство, разомните косточки. Ещё чуть-чуть, и я закончу.

Загряжский. Что вы такое пишите?

Стогов. Так, кое что для памяти… Вот и всё. Итак, ваше превосходительство, вы всё слышали: и Баратаев и Дадьян настроены непримиримо, особливо последний. Это варвар! Дикарь! Я был уверен, что у него под одеждой кинжал, но не решился рисковать жандармами.  Вы же знаете, что они учатся отрезать головы на баранах? Но я его усмирил. Князь снял главное требование – вашу жизнь.

Загряжский. Да, я знаю, у него всегда кинжал готов. Но его требования непомерны. Я письма не дам.

Стогов. Это ваше право. Но я хочу получить от вас письменное уведомление, что вы отвергаете моё участие в этом деле. Я приложу записку к письму и отправлю шефу Корпуса жандармов. А с князем Дадьяном разбирайтесь сами.

Загряжский. Ну вот, вы уже и обиделись. Я сейчас был свидетелем тому, что вы слишком мягко отнеслись к явным заговорщикам.

Стогов. Ваше превосходительство, ваша клевета на невинную девушку, несомненна. Баратаев и Дадьян – князья и родовитые дворяне, и они требуют удовлетворения. Я ухожу, но сейчас же сюда явится князь Дадьян и расправится с вами самым ужасным образом. Сироткин?

Сироткин. Я здесь, господин штаб-офицер.

Стогов. Где князь Дадьян?

Сироткин. В библиотеке на верхнем этаже.

Стогов. Чем князь занят?

Сироткин. Уставился в окно и воет, и скрипит зубами.

Стогов. Как это понимать?

Сироткин. Я был на Кавказе. Там джигиты, прежде чем кого-то зарезать, воют по-волчьи.

Загряжский. Эразм Иванович, я не знаю, что мне делать?

Стогов. Вы нагадили, а за собой следует убираться.

Загряжский. Хорошо, я согласен. Зовите этого абрека, чёрт с ним: одну минуту позора как-нибудь стерплю.

Стогов. Сироткин!

Сироткин. Слушаю, господин штаб-офицер!

Стогов. Пригласи князя Дадьяна. (Делает несколько шагов по комнате). Я весьма огорчён, ваше превосходительство, что вы не в должной мере оцениваете усилия, которые я прилагаю, дабы погасить этот дурацкий конфликт. И если вы сейчас попытаетесь отколоть какое-нибудь коленце, то я точно оставлю вас один на один с кровожадным варваром. Да, он носит воротнички инфант, фрак, и следит за чистотой ногтей, но поскреби его, и обнаружишь дикаря и кровожадного варвара.

Загряжский. Я выполню всё, что будет нужно.

Стогов. И правильно сделаете. Князь – дикарь и дурак, пусть он утешится клочком бумажки, но вы приобретёте спокойствие. В Симбирске все бараны – и мужики, и дворяне, пройдёт неделя, и вся эта сумятица исчезнет без следа и всякой о ней памяти.

 

Входит князь Дадьян.

 

Стогов (Загряжскому). Князь желает продиктовать письмо. Угодно ли вам его написать?

Загряжский. Возражений не имею.

Стогов. Князь, извольте диктовать.

 

Загряжский садится за стол и берет перо.

 

Дадьян (цедя слова). Дошедшие до вас слова, сказанные мной о княжне Баратаевой совершенно лживые, и я утверждаю клятвою, что я солгал. Клятвою утверждаю, что все мои слова, сказанные о княжне, от начала и до конца ложь. И если я осмелюсь повторить мою ложь или без всякого уважения произнести имя княжны, то даю право князю Дадьяну, везде и во всякое время, бить меня по лицу как бесчестного человека.

Стогов. Прошу вас, ваше превосходительство, удостоверить документ своей подписью.

Дадьян берёт документ и удаляется.

В комнату вбегает Загряжская.

 

Загряжская. Ах, Алекс. Я горжусь тобой, ты нашёл в себе мужество отделаться от этого проходимца пустой бумажонкой. Пусть он ей подавится! Ведь этот дикарь мог тебя лишить жизни.

Загряжский. К счастью, всё уже позади. Но крови мне этот мерзавец попортил немало.

Загряжская (Стогову). Дорогой Эразм Иванович, мы вам обязаны  счастливым окончанием этой истории.

Загряжский. Теперь я воочию убедился, что жандармы учреждены совсем не зря, а для укрепления власти. Дорогой Эразм Иванович, позвольте пожать вашу мужественную руку! Теперь не худо было бы это дело, по русскому обычаю, спрыснуть.

Загряжская. Прошу вас, Эразм Иванович, осчастливить нас вашим присутствием!

Стогов. Рад бы в рай, да дела не пускают – служба-с! Такое событие – дело интимное, для родных людей, которым есть, что сказать друг другу. Позвольте мне, ваше превосходительство, задержаться здесь ещё на несколько минут?

Загряжский. Да хоть до утра! Мы будем в гостиной и всегда рады вас видеть.

 

Загряжские удаляются.

 

Стогов. Сироткин!

 

Входит унтер-офицер.

 

Как встретились Баратаев и Дадьян?

Сироткин. В лучшем виде: старый князь всплакнул, они обнялись, сели в одну коляску и отбыли восвояси.

Стогов. Жаль, что я этого не видел, но я тебе, Сироткин, верю. Мы сделали с тобой в этом деле несколько человек счастливыми. У нас все оказались удовлетворены: и Баратаев, и его дочь, и Дадьян, и Загряжский, и его заполошная супруга. Но что мы получили с тобой, скажи, Сироткин? Ты получил от этого дела нравственное удовлетворение?

Сироткин. Не могу знать, господин штаб-офицер!

Стогов. Ну, конечно, ты в нравственном удовлетворении не нуждаешься. Тогда изволь получить десять рублей ассигнациями наградных.

 

Вынимает из кошелька деньги и отдаёт жандарму.

 

Сироткин. Рад стараться, ваше высокоблагородие!

Стогов. Ступай! Разрешаю два дня отпуска.

 

Сироткин уходит.

 

Ну-с! А чем мне наградить себя за столь умелое разрешение каверзного дела о столкновении дворянской спеси и губернаторской дури? Кажется, я не получу от этого ничего существенного, кроме звания полковника, которое я уже выслужил и по сроку. Что ни говори, а полковник – это последняя приступка к генеральству, но как его заиметь, если Дубельт пока полковник, а через него не перешагнуть. Этим делом я помогаю Дубельту, он пишет, что Бенкендорф в восторге от моих писем о симбирском греховоднике, и куски из них зачитывает государю. И они оба похохатывают. А это не пустяк – рассмешить императора Николая Павловича.

 

Перекладывает документы.

 

Так-с! Всё согласно очередности: моё письмо шефу Корпуса жандармов, записки Баратаева, Дадьяна, наконец, Загряжского. Последнего судьба мне послала в награду за лишения дальневосточной службы. Такой губернатор, дуралей, шалопай, ветрогон и греховодник, – подарок толковому штаб-офицеру… Всё собрано, теперь навестим почтмейстера Лазаревича и проследим за отправлением казённой почты.

 

Уходит.

Входит Загряжская, подходит к шкафу и начинает в нём что-то искать.

 

Загряжская. Куда же всё подевалось? Или у Алекса  от переживаний пропала память? Я нашла это драный  салоп  вчера здесь. Нет и остального. Где юбка? Где кофта? Надеюсь, он нижнее женское бельё не носил, а то его тоже здесь нет.

 

Осматривает стол, вынимает из ящика пистолет.

 

А это ещё что такое? (кричит)  Степан! Хватит спать, ты мне нужен!

 

Из-за цветов и кустарников появляется оранжерейный мужик.

 

Поторопись, лежебока!

 

Степан прячется за пальму.

 

А это ещё что за прыжки?  Я пришла сюда не в прятки с тобой играть!

 

Степан. Как же я подойду, когда твоя милость в меня пистолетом целит? Ты бы отвела его в сторону.

Загряжская (опускает пистолет). Что у тебя с правой щекой, почему она так опухла?

Степан (глядит в зеркало). Это от  кулака.

Загряжская. Тебя кто-то ударил? Не ври! Барин тебя никогда не обижал, хотя ты обманываешь его на каждом шагу. Говори, кто тебя ударил?

Степан. У меня щека опухла не от чужого кулака, а от своего. На земле голову не на что прислонить, кроме своего кулака, вот я его под щёку и подкладываю.

Загряжская. Ты, верно, с утра был пьян, если завалился спать и не слышал, что здесь происходило?

Степан. Ничего не слышал. Я, барыня, с ночи пять гряд в теплице вскопал по редиску, лучок и другую зелень, чтобы у твоей милости лето на столе появилось раньше, чем у других. Притомился и вздремнул.

Загряжская. За работу хвалю, но куда подевался салоп и прочая одежонка из шкафа? Я вчера их видела там своими глазами.

Степан. Эти вещи барина. Он их кладёт, где ему вздумается.

Загряжская. Разве ты не видел, куда он вчера всё попрятал?

Степан. Барин прибежал сломя голову и разбросал второпях всю одежду на полу.

Загряжская. Кто же её подобрал?

Степан. Кто же ещё, кроме меня. Я тут за всем следить поставлен.

Загряжская. Почему же ты сразу не сказал?

Степан. Куда мне спешить? Скажешь, а потом виноватым объявят.

Загряжская. Я тебя награжу, только скажи, где эта гадкая одежонка?

Степан. В чулане. В сундук комом запихал, ты уж меня не брани за это.

Загряжская. Неси всё сюда.

 

Степан приносит одежду и кладёт на кушетку.

 

Так… Салоп, юбка, кофта…   А  где платок?

Степан. Клетку накрыл, чтобы попугай не вопил.

Загряжская. Возьми платок и завяжи в него всю одежонку.

 

Степан выполняет приказание.

 

Попугай. Алекс! Алекс!

Загряжская. Можешь забрать всё себе.

Степан. Помилуй, барыня, я этого принять не могу. Хоть брани, хоть бей, но не возьму.

Загряжская. Правду Лизонька говорит, что ты дурак! Почему вздумал отказываться от подарка? Иль разбогател?

Степан. От полтины я не откажусь, даже от гривенника, а бабью одёжку не возьму.

Загряжская. Но почему?

Степан. Грех великий.

Загряжская. И чём тут грех великий?

Степан. Грешно мужику в бабье платье наряжаться. Скажу про это попу на исповеди, так он мне все вихры повыдерет.

Загряжская (сквозь смех). Стало быть, ты решил, что я тебя понуждаю носить эту одежонку?

Степан. Не знаю, что и подумать.

Загряжская. Забери всё и делай с ним, что захочешь!

Степан (недоверчиво). И тебе это больше не понадобится?

Загряжская. Я У меня от тебя  голова разболелась. Ещё раз говорю: делай с этими ремками, что хочешь: выброси, сожги, подари, но я не должна их видеть!

 

Уходит.

 

Степан. Как же мне эти подарком распорядиться? (перекладывает одежду). Салоп всем хорош, лиса целёхонькая, не побитая молью. Он, верно, никак не меньше червонца стоит. Потому и не годится для носки дворовой бабой. Отдай я  его своей Макриде, так ей от зависти проходу не дадут, а салоп изрежут или прожгут. Куда же мне его девать? (чешет голову)  Эх-ма! Отнесу – ка я его Парамону Сидорычу!

Попугай. Дурак!  Алекс!  Дурак!

Степан. Ждёшь, чтобы я тебя платком накрыл? Не выйдет. Платок теперь мой, а тебя  я своими старыми кальсонами накрою. Хвати тебе сладкому женскому запах радоваться. Узнаешь, как пахнет мужик, живо орать отучишься и заперхаешь, как старикашка.

 

Степан оставляет салоп, остальную одежду уносит в чулан.

Примеривает салоп возле  зеркала к плечам.

 

Пойду, потолкую с закладчиком, может, разорю его на червонец. Деньги мне скоро, край как нужны будут на новом месте, скорее всего в Петербурге. Тут такое заварилось, что барину из Симбирска придётся съезжать. А я его раб: мы с ним оба крепостью повязаны по гроб жизни. Мой барин и в Петербурге найдёт, чем ему позабавиться.

 

Занавес.

 

 

ДЕЙСТВИЕ  ЧЕТВЕРТОЕ.

 

Обстановка на сцене та же, что и в первом действии. Гончаров сидит на диване и поднимается, когда входит Загряжский. За две недели, которые прошли после скандала, он обрёл прежнюю легкомысленность и веселость.

 

Загряжский. Наконец-то я освободился от бумаг, которые мне охапками приносит каждое утро начальник канцелярии. Я когда-то считал, что губернатор управляет, ан нет! Губернатор с утра и до вечера учится писать своё имя на исходящих и входящих  бумаженциях. Вы думаете, я их читаю? Дудки! Если бы во всё вникал, то не смог вам уделить и тех пяти минут, которые вы просили.

Гончаров. Ваше превосходительство! Я намерен просить вас уволить меня от занимаемой должности.

Загряжский. Иван Александрович, голубчик! Что случилось? Если вы чем-то недовольны,  то причину вашего неудовольствия я велю немедленно устранить.

Гончаров. Ваше превосходительство…

Загряжский. Вас, конечно, не устраивает денежное содержание, но что делать? Наш министр сидит на бюджете, как кащей, и только выглядывает, что бы  ещё урезать в государственных расходах. Ну, ни дурак ли?.. Ежели не будет расходов, откуда доходы возьмутся? Но я вам помогу наградными. Сколько в прошлый раз вы получили?

Гончаров. Тридцать рублей.

Загряжский. На этот раз получите тридцать пять, нет, сорок рублей. Довольны?

Гончаров. Наградные мне не понадобятся: я должен ехать в Петербург, чтобы определиться на службу.

Загряжский. Что же стряслось такого, что решили ехать немедленно?

Гончаров. Решением правительствующего сената я исключен из купеческого сословия и имею право как окончивший курс университета определиться на службу.

Загряжский. Всё равно, это не причина для спешки. Вам бы надо поднабраться опыта, заматереть на канцелярской службе, а то вы явитесь к петербургским подьячим, у которых сплошь волчьи ухватки, этаким симбирским ягнёнком, и вас вмиг обведут вокруг пальца, без ножа зарежут и освежуют.

Гончаров. Я надеюсь, что буду иметь дело с образованными людьми университетского круга.

Загряжский. Кто их там для вас приготовил? Я знаю столичные департаменты, это джунгли, где без топора не прорубиться из письмоводителей даже в столоначальники.

Гончаров. А разве здесь устроено по-другому?

Загряжский (заинтересованно). Так, так… Любопытно узнать, что вы можете сказать о губернской жизни?

Гончаров. Я хочу жить, не давая ничему и никому своей оценки. Имеет смысл присматриваться и оценивать только себя, но я уже настолько врос в губернскую почву, что становлюсь самым заурядным симбиряком: мне хочется чаще бывать там, где меня ласкают. Я стал меньше читать, думать, ещё немного, и я так обрасту липкими тенётами праздности, что не захочу ехать не только в Петербург, но не выйду на Венец, как вышел в этом году, чтобы посмотреть ледоход и вдохнуть в себя заволжского простора.

Загряжский (задумчиво). Я вижу, что в вас ещё не погасли искорки юношеского честолюбия, и знаю им причину. Бенардаки мне давеча говорил, что вы тиснули в «Телескопе» свой перевод из какого-то француза. Это так?

Гончаров. Так, безделка, не стоит внимания.

Загряжский. Я знаю ваш слог, вы говорите хуже меня, но пишете в тысячу раз лучше. И я готов вам предложить тему для романа или комедии, какой ещё в русской словесности не бывало.

Гончаров. Я по заказу не стану писать.

Загряжский. Стало быть, вы ещё не достигли того уровня писательского ремесла, чтобы справиться с любой темой. И это не я выдумал, а полтора года назад здесь, в этой гостиной, слышал от Александра Пушкина.

Гончаров. Он, конечно, прав. И какую тему вы хотите мне предложить?

Загряжский. Напишите роман о губернаторе, потому что он – опора всей вертикали власти в России. У вас это должно получиться, вы уже, в основном, разобрались, как крутятся-вертятся колёсики административной машины, а главным лицом сделайте меня. Я не беру взятки, и уже этим отличаюсь от прочих. Но я ещё и весёлый человек, не без слабостей, в меру женолюбив, но это говорит о том, что я ценю всё прекрасное.

Гончаров. Вы, ваше превосходительство, выделяетесь изо всех. Но вокруг вас такие скучные люди, что их не оживит даже гений Шекспира.

Загряжский. Не скажите, не скажите… Тут есть чиновник, который определился на службу почти голышом, а теперь имеет каменный дом, выезд, деревеньку. Чтобы этим владеть, сей господин прошёл через такое, что Шекспиру и не снилось.

 

Вбегает Лиза.

 

Лиза. Иван Александрович, нехорошо опаздывать!

Гончаров (смущённо). Я, кажется, ни в чём вам не обещался.

Лиза. Это не имеет значения. Я вам назначила бывать у меня каждый день в двенадцать часов. Мадам Мими дала мне просмотреть журнал модной одежды, а я не смогла многое из него перевести. Папенька, вели Ивану Александровичу, не забывать свои обязанности.

Гончаров. Кхе… Кхе…

Загряжский. Иван Александрович, милочка, увы, скоро от нас уедет.

Лиза. Как это уедет? А кто будет со мной танцевать? Опять неуклюжий Миша Лопарёв? А кто будет со мной беседовать, состоять моим кавалером на званых вечерах? Нет, папенька, запрети ему уезжать!

Загряжский. Он свободен в своём выборе.

Лиза (капризно). Иван Александрович, это нечестно бросать меня без партнёра. С кем я теперь стану танцевать на Троицу?

Загряжский. Иван Александрович едет служить в Петербург. Кстати, на что намерены вы жить в столице?

Гончаров. Я буду служить.

Загряжский. Службой вы в Петербурге не проживёте.

Гончаров. В Петербурге многие живут службой.

Загряжский. Службой живут люди без запросов, никчемные, а вы молоды, вам непременно захочется пошалить, а на это деньги нужны. Открою вам секрет: в Петербурге люди того круга, куда вы хотите пристать, живут долгами. Вы умеете жить долгами?

Гончаров. Я не знаю что это такое, ваше превосходительство.

Загряжский. Лиза! Он не знает, как жить долгами, а ведь наверняка положил себе стать светским человеком. Писатель тоже должен быть в определённом смысле шалопаем, мотом, а вы знаете о долгах ровно столько, сколько я об электричестве.

Лиза. Я не буду слушать о каких-то долгах. Извини, папенька, я пойду к себе: сейчас явится модистка. Так я вас жду, Иван Александрович?

Гончаров. Непременно буду, Елизавета Александровна.

Загряжский. Приехав в Петербург, вы, молодой человек, должны крепко усвоить, что быть должником стыдно только в провинции, поэтому я здесь ни у кого и не одолжаюсь. Но у меня есть долги, сделанные не в Симбирске, а в Петербурге и даже в Париже, общим счётом около сорока тысяч. Когда будете писать свой роман о губернаторе, не забудьте об этом упомянуть. Эту сумму я набрал по тысяче – две у лиц, которых сейчас даже не помню и никогда их не вспомню.

Гончаров. Однако когда-нибудь надо рассчитываться.

Загряжский. Зачем? Мне тоже должны, правда, всего тысячи три, но тут важна не сумма, а принцип: я не отдаю, потому, что должны мне. И так рассуждают все люди моего круга.

Гончаров. Я, ваше превосходительство, происхожу из купцов, а у них денежки счёт любят.

Загряжский. С такими понятиями о жизни вы никогда не станете писателем.

Гончаров. Чем же они плохи?

Загряжский. Берите пример с Пушкина. Вы ведь, конечно, не знаете, что я у него выиграл, будучи в Москве, главу из его «Евгения Онегина»? И не смотрите на меня с недоверием: тому есть много свидетелей. Припоминаю, что это была ещё не напечатанная пятая глава.

Гончаров. Вы, конечно, вернули поэту свой выигрыш?

Загряжский. С какой стати? Я выигрышами не разбрасываюсь. Просто на другой день я проиграл и деньги, и эту главу Пушкину, и даже занял у него полтысячи, чтобы добраться до Петербурга. Кстати, и этот долг я ему не вернул.

Гончаров. Никогда бы не подумал, что Пушкин так безоглядно играет в карты.

Загряжский. Он признанный поэт. А вам, Иван Александрович, чтобы стать писателем и решиться на роман о губернаторе, обязательно, хотя бы раз, надо проиграться догола.

Гончаров. При всем к вам, ваше превосходительство, уважении обещать этого не могу. Я, скорее всего, по приезду в Петербург сниму скромное жилище и буду ходить только в департамент и в библиотеку.

Загряжский. У вас довольно оригинальное отношение к писательству. Если вы добьётесь успеха, то станете первым писателем, который вошёл в большую литературу без колоды карт и не в сопровождении Бахуса. Когда вы намереваетесь ехать в Петербург?

Гончаров. Как только окрепнут дороги после весенней распутицы.

 

Входит Иван Васильевич. В руке он держит распечатанный конверт.

 

Загряжский. Что за срочность?

Иван Васильевич. Конфиденциальное сообщение из Петербурга.

 

Гончаров покидает помещение.

 

Загряжский. Не трясись. Что там у тебя?

Иван Васильевич. Вот, ваше превосходительство, открыл пакет, а там…

Загряжский. Что там? Война с Европой?

Иван Васильевич (подав бумагу). Читайте в самом конце.

Загряжский (читает). Уволить… и впредь не определять… Николай… За что?

 

Пауза.

Меня оклеветали. (Заглядывает в бумагу). «За умаление нравственного значения губернаторской власти…» Какая чушь! Что за придирка? Видит бог, я шаловлив от природы, но, что же, теперь губернатору и пошалить нельзя? Что я совершил такого безнравственного? Пошутил с безмозглым дураком графом Толстым, тот мою глупость обратил в сплетню и наградил ею, как орденом святого Ебукентия, дикого князя Дадьяна. Вот и всё! Если за такую мелочь станут разбрасываться честными губернаторами, то власти не на кого будет опереться, и вся властная вертикаль обрушится и погребёт под собой Россию.

Иван Васильевич (участливо). Кругом явная несправедливость. Честных губернаторов гнобят, а взяточнику пензенскому Панчулидзеву недавно орден Святой Анны пожаловали. В сегодняшней почте в министерском циркуляре он поощрён полуста тысячами рублей наградными за прошлый год. И всё потому, что четверть взяточных сумм он поставляет по назначению высшему  кругу государственных особ. Жаль, что ни с кем из них вы не состоите в покровительственных отношениях.

Загряжский. Мне равняться с крапивным семенем? Я в губернаторы попал из капитанов Преображенского полка, а тот же Панчулидзев задницу до мозолей натёр на приказных скамейках, прежде чем выбился в столоначальники и стал карабкаться по карьерной лестнице. Я назначен губернатором по желанию государя, им же ныне низвергнут в первобытное состояние.

Иван Васильевич. Ваша близость к императору и стала причиной зависти клеветников нашего симбирского пошиба. Вы не представляете, ваше превосходительство, какие в здешних канцеляриях водятся тарантулы и скорпионы. Возьмёт один такой на острие гусиного пера капельку ядовитых чернил и ужалит клеветой до смерти.

Загряжский. Боже, как я ненавижу Симбирск! Сгорел бы он, хоть сегодня, вместе с канцелярскими пауками и скорпионами, ни сколько бы не пожалел, а государю отправил радостную реляцию, что, наконец-то симбирский Карфаген разрушен!

Иван Васильевич. Симбирск не сгорит, если потратить на поджоги даже воз шведских спичек.

Загряжский. Будет врать. Городские деревяшки так полыхнут, что нам за каменными стенами дворца не отсидеться от огненной бури.

Иван Васильевич. У города есть заступник – блаженный Андрей. Обыватели знают, что пока он жив, пожарам не бывать.

Загряжский. Мне бы такого защитника. У меня сейчас положение и в самом деле хуже губернаторского. Самое большое – нет денег, а мне надо ехать в Петербург, подавать жалобу, нанимать квартиру, держать экипаж, посещать театр, вращаться рядом с обеспеченными людьми. Нет, Иван Васильевич! Вы давеча мой сон, про тюленей на Камчатке, неверно истолковали. Чую сердцем, что явлюсь в Петербург, и отправят меня начальствовать над тюленями и другими земноводными тварями Охотского моря.

Иван Васильевич. Просите государя назначить по вашему делу сенаторскую ревизию всей губернии. Пусть пришлют сюда сенатора, флигель-адъютанта и трёх полковников с оравой петербургских тарантулов.

Загряжский (оживлённо). То-то будет потеха смотреть, когда они сцепятся с нашими взяткоберущими особями…  К ревизии надо подготовиться. Нужно сделать сравнительную оценку состояния губернии: что было, когда я её принял, и что стало на сегодняшний день.

Иван Васильевич. Хлопотное это дело, надо бы канцеляристов заинтересовать.

Загряжский. За этим дело не станет. Пусть посчитают, сколько народу народилось за время моего губернаторства, пусть также отметят моё неусыпное попечение о народном здравии. Ведь это я велел сделать на отхожем месте крышу, чтобы хворые не простужались. А сколько у нас в остроге содержится?

Иван Васильевич. Десять человек.

Загряжский. Точно помню, что в день моего первого посещения острога там было около сотни арестантов.

Иван Васильевич. Собор при вашем превосходительстве закончили строить. В Москве, сказывают, на Воробьёвых горах, собор бросили строить, а мы первее первопрестольной восславили подвиги героев двенадцатого года.

Загряжский (оживлённо). Надо обязательно отметить, что дорожный спуск к Волге только при моём губернаторстве начал строиться в полную силу.

Иван Васильевич. Ваше превосходительство во многом посодействовали, что перевод крестьян из государственных в удельные, дворцового ведомства, проходит мирно, без угрозы народного возмущения.

Загряжский (задумчиво). Начальнику удельной конторы этот параграф не понравится. Он всё намерен приписать к себе. Приехав в Симбирск, он не почтил меня как начальника губернии визитом. Затем собрал в своей конторе тех чиновников, с которыми из-за их неумеренного сребролюбия я вынужден был расстаться. Перетащил на свою сторону прокурора и принялся слухами и письмами охаивать меня перед первыми лицами министерства внутренних дел. И на сей час я не сомневаюсь, что моя отставка во многом его рук дело.

Иван Васильевич. Может вашей отставке поспособствовал штаб-офицер?

Загряжский. Я сейчас могу подозревать любого. Может и вы, моя правая рука, поспешествовали моей беде?

Иван Васильевич. Ваше превосходительство…  Как на духу… Клянусь больной дочерью…

Загряжский. Успокойся, Иван Васильевич, я назвал тебя так, для примера. Конечно, и жандарма нельзя сбрасывать со счетов, но я считаю Эразма Ивановича за прямодушного человека.

Иван Васильевич. Это жандарм-то прямодушный?

Загряжский. У меня были с ним несколько стычек, после чего он все свои донесения показывал мне прежде, чем отправить в Петербург. Иногда в них присутствовали неблагоприятные для меня сведения, но ничего лишнего и злого.

Иван Васильевич. Я и не знал, что наш жандарм так честен.

Загряжский. Он пока вёл себя очень порядочно, всегда говорил в лицо, чем недоволен. А с каким пониманием штаб-офицер отнёсся к моей стычке с Баратаевым? Он всех успокоил, всё устроил, все остались довольны, ни у кого нет претензий. Дворяне, замешанные в заговоре против губернатора, принесли извинения. А это не пустяк!

Иван Васильевич. Наши дворяне, уже не впервой, сначала изуродуют губернатора сплетнями и доносами в Петербург, а когда начальника губернии отставят, то кидаются ему на шею соболезновать, пишут восторженный адрес, осыпают подарками.

 

Пауза.

 

Загряжский. Весьма любопытно, как они поступят со мной? Я бы хотел закончить своё губернаторство каким-нибудь примирительным жестом, чтобы подчеркнуть, что я выше мелочных интрижек. Зло пусть останется злым людям, а добро – пребудет с порядочными людьми.

Иван Васильевич. Вы намеревались послать в Петербург требование о сенаторской ревизии всей губернии, как с этим?

Загряжский. Я своего решения не изменил. Идите, Иван Васильевич, и всех до единого, и Гончарова тоже, посадите на исполнение нужных бумаг. Пусть работают без отдыха. Я в долгу не останусь.

 

Иван Васильевич намеревается выйти из комнаты, но в дверях его останавливает штаб-офицер.

 

Стогов. А вас, господин губернский секретарь, я попрошу остаться.

Загряжский. А мы вас, Эразм Иванович, только что вспоминали.

Стогов. Надеюсь, добрыми словами?

Загряжский. Именно добрыми, правда, Иван Васильевич мне пытался возражать, но делал это не прямо, а намёками.

Стогов. По какому же поводу меня вспомнили?

Загряжский. А вы догадайтесь: по какому? Иван Васильевич склонен считать, что именно вы этому случаю и есть самая настоящая причина.

Иван Васильевич. Его превосходительство явно не в себе от простуды, от которой ещё не вполне оправился.

Стогов. Удивляюсь, господин Загряжский, вашей простоте. То, о чём вы намереваетесь мне сказать, известно доброй половине благородных обывателей.

Загряжский (растерянно). Однако вы меня вперёд, чем я вас, удивили. То, что я узнал полчаса назад, должно быть известно только мне и Ивану Васильевичу.

Стогов. Полностью с вами согласен. Но я узнал об отрешении вас от должности ещё вчера в буфете благородного собрания, где эта новость бурно обсуждалась подвыпившими дворянами.

Загряжский. Но откуда им это стало известно? Иван Васильевич вручил мне письмо только сейчас, почти на ваших глазах.

Стогов. Иван Васильевич! Прошу на сцену. Может быть, вы сможете объяснить секрет фокуса с письмом из Петербурга?

Иван Васильевич. Изволите шутить, господин штаб-офицер?

Стогов. Какие шутки? Тут какая-то мистика, чтение мыслей на расстоянии.

Загряжский. Не томите меня, Эразм Иванович, тайной. Говорите, как мое отрешение от должности стало известно многим дворянам?

Стогов. Большой тайны здесь нет. Признаться, меня вчера тоже поначалу удивило, а затем заинтересовало, откуда знают об отставке губернатора столь широко и повсеместно? И сегодня утром я разгадал эту нехитрую загадку.

Загряжский. Я шокирован, нет, я поражён – утечкой информации особой важности. И кто же этот государственный преступник?

Стогов. К счастью, государственного преступления здесь ещё нет. А теперь, ваше превосходительство, потрудитесь ответить на мои вопросы.

Загряжский. Скажу всё, что знаю.

Стогов (указывая на Ивана Васильевича). Объявите, кто этот господин?

Загряжский. Как кто? Это губернский секретарь, моя правая рука, Иван Васильевич.

Стогов. Был ли он замечен в служебных шалостях?

Загряжский. Все мы не без греха. Но Иван Васильевич всегда выделялся в лучшую сторону.

Стогов. Не замечалась ли за ним тяга к коммерции? К примеру, что-нибудь продать, конечно, не своё?

Загряжский (внушительно). В Иване Васильевиче я не могу сомневаться.

Стогов. А меня ваш Иван Васильевич крепко удивил тем, что решил обогатиться способом, который позаимствовал у парижского Ротшильда.

Иван Васильевич. У нас в Симбирске Ротшильдов отродясь не было.

Стогов. После разгрома Наполеона под Ватерлоо банкир Ротшильд первым получил это известие, и крупно на нём обогатился. Наш симбирский Ротшильд Иван Васильевич вскрыл правительственный пакет, узнал об отставке губернатора и решил торговать этой новостью среди богатых обывателей. Поэтому Иван Васильевич на этот час самый ловкий в Симбирске коммерсант.

Загряжский (насмешливо). Извольте объясниться, Иван Васильевич!

Иван Васильевич (лебезит). Как вам сказать, ваше превосходительство, как вам сказать… Может, что и упустил по службе, так дел-то выше крыши… Может и упустил…

Загряжский. Ясно: заюлил, ни врать, ни признаваться не желает. Тогда я готов выслушать, Эразм Иванович, вас. Он что, действительно организовал торговлю моей отставкой?

Стогов. Я решения о вашей отставке не видел, для меня вы губернатор, поэтому докладываю вашему превосходительству: допрошенный штаб-офицером почтмейстер Лазаревич признался, что он вошёл с нашим симбирским Ротшильдом в сговор и продал сведения об отставке губернатора своим постоянным покупателям: графу Бестужеву, князю Баратаеву, графу Толстому и ещё двадцати семи дворянам, а также их степенствам купцам Балакирщикову, Синебрюхову, Кирпичникову и другим, общим числом пятнадцать человек, любящих совать свои кувшинные рыла в чужие, и тем паче, в государственные, дела.

Загряжский. Мало сказать, что я потрясён, я унижен. Ужели, Иван Васильевич, ты осмелился на такое грязное дело?

Иван Васильевич. Это я из лучших к вам побуждений совершил, ваше превосходительство.

Стогов. Хватит вилять, говори всю правду!

Иван Васильевич. Я оглашал вашу отставку намеренно, чтобы лучшие люди города смогли согласовать между собой, какие устроить вашему превосходительству проводы.

Стогов. Эти намерения не меняют сути дела. Следуйте, господин губернский секретарь, в жандармское отделение для снятия письменного допроса.

Иван Васильевич. Господин штаб-офицер, это всё Лазаревич придумал, а я, каюсь, допустил слабость, и не изобличил злоумышленника перед вашим высокоблагородием.

 

Входит Бенардаки.

 

Стогов. Вы, Дмитрий Егорович, явились весьма кстати.

Бенардаки. Разрешите присутствовать, господа?

Загряжский. Очень рад вас видеть.

Стогов. Вы можете разрешить один вопрос, который у нас возник к господину губернскому секретарю.

Бенардаки. Весь к вашим услугам, господин штаб-офицер.

Стогов. Вы не припомните, сколько заплатили Лазаревичу за копию императорского решения об увольнении губернатора? И как почтмейстер удостоверивал подлинность известия?

Бенардаки. Вот оказывается в чём дело? Извольте, отвечу: отдал четвертную ассигнациями. Взамен получил бумагу и честное слово почтмейстера, что за копию у него есть поручительство от начальника губернской канцелярии.

Стогов. От Ивана Васильевича.

Бенардаки. Точно так. Я надеюсь, вы не будете его привлекать за эту мелочь к ответственности?

Стогов. Вы считаете разглашение секретной корреспонденции мелочью? Согласитесь, что торговать казёнными сведениями – немаловажное преступление?

Бенардаки. Полностью с вами согласен! Однако этот случай особый.

Стогов. Вы говорите удивительные для столь умного человека вещи.

Бенардаки. Дорогой Эразм Иванович! Давайте забудем о том, что вы государево око и поговорим как добрые друг к другу люди, потому что Иван Васильевич совершил умный поступок. Благодаря Ивану Васильевичу избранная часть благородного собрания ещё вчера постановила, причём единогласно, проводить губернатора самым достойным образом. Уже собрана значительная, даже очень значительная сумма на прощальный подарок. И всё потому, что Иван Васильевич, совершенно случайно полюбопытствовал в казённой почте.

Стогов. Он действовал совместно с Лазаревичем, а это преступный сговор.

Бенардаки. Доложу вам, Эразм Иванович, что новость – это самый скоропортящийся товар, и вдвоём сбывать её было сподручнее.

Загряжский. Оставьте Ивана Васильевича без последствий. Он мне нужен для составления особой важности доклада по итогам моей деятельности как начальника Симбирской губернии. Я не могу быть им недовольным: он меня не покинул, а вот вице – губернатор вчера срочно захворал, вместе с председателем казённой палаты.

Бенардаки. Я прошу вас, ваше превосходительство, быть ко мне благосклонным. К сожалению, вечером я буду вынужден уехать по делам и не смогу составить вам партию в фараон осенью, как обещал.

Загряжский. Какая мелочь! Не беспокойтесь! Поступайте согласно своим намерениям.

Бенардаки. Тем не менее, я прошу вас принять от меня прощальный подарок – совершенно новую коляску, сделанную лучшим симбирским каретником таким образом, что в ней удобно путешествовать, как летом, так и зимой.

 

Входит Загряжская.

 

Загряжский. Мари, дорогая! Дмитрий Егорович дарит нам совершенно новую коляску. Какой сегодня день: с утра неприятность, но сейчас я чувствую себя таким радостным, даже счастливым, будто я не отставленный губернатор, а именинник, который принимает поздравления и подарки.

Загряжская. Значит, это правда?

Загряжский. Если ты спрашиваешь о моей отставке, то это правда. Но я сейчас чувствую себя так легко, так свободно, что готов обнять всех, кто здесь есть рядом со мной. Знайте, господа, что я вас всех люблю и рад был с вами сотрудничать!

Стогов. Ваше превосходительство, у нас случалось всякое, но скучно нам не было.

Бенардаки. Я всегда буду ценить вас как умного и весёлого человека.

Загряжская. Всё равно это так неожиданно. Я знаю, что за исключением немногих, нас здесь любят, но куда мы поедем? Где начнём новую жизнь?

Загряжский. В моих правилах всегда полагаться на случай. Мы едем, конечно, в Петербург, там у меня уйма хороших знакомых, я лично, и с самой лучшей стороны, известен его величеству, и мой опыт администратора российского масштаба неизбежно будет востребован.

Бенардаки. Я уверен, что вы скоро получите назначение в Сенат, где благоденствуют почти все бывшие начальники губернии. У сенаторов прекрасный оклад, казённые жилые апартаменты, выезд, дрова, прогонные и столовые деньги. Ваша умница и красавица дочь завершит своё воспитание в лучшем пансионе и породнит вас с одной из лучших фамилий. Словом, в Петербурге вас ждёт успех, чин тайного советника и полное удовлетворение жизнью.

Загряжский. Вы очень щедры, Дмитрий Егорович, но у вас лёгкая рука на всё, к чему бы вы ни прикоснулись. И ваше пожелание я воспринимаю, как счастливое гадание, которое неизбежно сбудется.

Загряжская. Многие, кто сейчас радуются нашему отъезду, еще пожалеют об этом. Такого отзывчивого и честного губернатора в Симбирске никогда не было и не будет.

Стогов. Интересно бы знать имя нового начальника губернии.

Загряжский. Вы же всегда говорили, что жандармы всеведущи. Ужели на этот раз вы ничего не знаете?

Стогов. Увы! Может быть, с сегодняшней почтой я получу сообщение о вашем приемнике.

Загряжский. А вот мой Иван Васильевич знает. Но эту новость у него надо купить.

Бенардаки. За такое горячее известие я готов выложить четвертную.

Иван Васильевич. Пощадите, господа! Я виноват, но не настолько, чтобы превратиться в прожжённого негодяя.

Загряжский. Вы к моему слову прислушиваетесь? Оно для вас имеет значение?

Иван Васильевич. Наравне со словом высокопреосвящённого Анатолия.

Загряжский. Тогда я во всеуслышание объявляю вас честным человеком! А теперь говорите имя приемника.

Иван Васильевич. Действительный статский советник Иван Степанович Жиркевич.

 

Пауза.

 

Загряжский. Мне о нём ничего не известно.

Бенардаки. Я слышал о нём, но мельком.

Стогов. Ни музыки, ни танцевальных вечеров во дворце не будет. Я знаю о Жиркевиче официальное мнение: сухарь, педант, скор на зуботычины, но предельно честен и религиозен.

Загряжская. Вот и прекрасно! Такого начальника губернии и надо поставить, чтобы отучить здешних дворян от пренебрежения к губернаторской власти.

Бенардаки. А я так думаю, что Жиркевич с его замашками долго на Симбирске не усидит.

 

Входит Лиза, которая за руку ведёт Гончарова.

 

Лиза. Не упирайтесь, Иван Александрович! Это нечестно бросать меня одну без партнёра на майском балу. Папа! Вели Ивану Александровичу ехать в свой Петербург после Троицы: мне не с кем танцевать.

Загряжский. Иван Александрович тебе больше не понадобится: мы тоже уезжаем в Петербург.

 

Лиза бросает руку Гончарова и показывает ему язык.

 

Лиза. А я там буду танцевать?

Загряжский. Сколько душе угодно! Иван Александрович, вы правы, в Симбирске умному человеку да с образованием делать нечего. Я еду в столицу. Предлагаю вам место в коляске.

Гончаров. С благодарностью принимаю ваше приглашение. Со знакомыми ехать веселее, и дорога не покажется утомительной.

Загряжский (ко всем). Господа! Я надеюсь, вы проводите наш поезд за город, чтобы устроить последнее прощание не в казённых стенах, а на лужайке под сенью молодой листвы.

Бенардаки. Извините, но я забыл вам сказать, что провожать ваш поезд вызвались три десятка дворян, а благородное собрание, кроме подарка, взяло на себя расходы на прощальный обед с шампанским.

Загряжский. Шампанское нам нужно и сейчас. Прошу, господа, пройти в столовую. Мари! Вели буфетчику подать шампанского и конфеты.

 

Все уходят.

 

Занавес.