Николай Полотнянко. Клад Емельяна Пугачёва

Комедия в трёх действиях с эпилогом

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ  ЛИЦА:

 

Кротков Степан Егорович,симбирский дворянин.

Парамон Ильич, его дядюшка.

Сысой, дворовый мужик.

Пугачёв Емельян Иванович, державный самозванец.

Екатерина Алексеевна, российская императрица.

Потёмкин Павел Сергеевич, Председатель  Следственной комиссии.

Саввишна, петербургская процентщица.

Борзов Калистрат, пиит, 40 лет.

Кузьма Платонович, уездный исправник.

Савка-бог, знахарь и кудесник.

Фирска, разбойник.

Дворяне-ополченцы, казаки, ватажник, мужики.

 

 

Первое действие и эпилог происходят в Петербурге,

второе и третье – в синбирской усадьбе Кроткова.

 

ДЕЙСТВИЕ  ПЕРВОЕ

 

Комната в солдатской избе Преображенского полка. Печь, стол, три стула, возле стены лавка, застланная одеялом. В комнату, защищаясь от Саввишны, пятится солдат.

 

Кротков. Будет, старая, драться! Клюкой ты из меня долг не выбьешь. Солдат к битью привычен, как половик к палке. Колоти не колоти,  гроша из меня не выколотишь, только руки отобьёшь так, что и ложку ко рту поднести не сможешь.

Саввишна. Полно врать! Я давече карты раскинула на тебя, негодника, и выпало, что тебе из деревни два известия пришло. Одно – дурное, другое – денежное.

Кротков. Тебе какое дело до моих известий? Солдаты и так на тебя злы, за твою жадность. Гляди, а то ненароком столкнут в Неву вместе с долговыми расписками.

Саввишна. Как бы ни так! И конём меня хотели затоптать, и кирпич на голову роняли – всё мимо. А я не только в Неве не утону, но и в самом страшном омуте.

Кротков. Откуда ты такая водоплавающая?

Саввишна. Падала я в Неву: подсобил один служивый, теперь он в Ревеле на каторге. А я на юбке выплыла к берегу, она у меня для всякой погоды, раздулась колоколом, я, знай, пошевеливаю себе ногами, так и выплыла. А ты, негодник, не обо мне заботься, а о себе: попадёшь в долговую тюрьму и будешь в ней пухнуть на гнилой воде и тухлых сухарях.

Кротков. Креста на тебе нет, старая! Я тебе должен всего сотню рублей, для игрока – это плёвые деньги. Мы с Калистратом иной раз по нескольку сотен берём с банка, для меня мой долг тебе – мелочь.

Саввишна. Гляди, какой богатей! Мне ты сто задолжал, а немцу – тысячу, да ещё другим – сотни четыре, всего на круг – полторы тысячи. Этого долга тебе не осилить, и один тебе путь – долговая яма. Ужо мы подадим на тебя заявление в магистрат.

Кротков. Ну и пишите: без выгоды останешься. Я от вас легко уйду, была бы только охота.

Саввишна. Куда уйдёшь? Что надумал?

Кротков. Гвардию супротив турок не посылают и вряд ли пошлют, а я подам рапорт и уйду в действующую армию. Тогда плакали твои денежки. И немцу скажи, что и его тысяча за мной сгинула.

Саввишна. Ты что такое, злодей, замыслил? Без тебя с турками есть, кому воевать: мужичья наплодилось по всей России видимо-невидимо, а ты, соколик, сиди в Петербурге и про свой долг помни, как про свою родительницу.

Кротков. Как же мне про тебя не помнить? С утра думал, как к тебе подойти, а ты меня бранью потчуешь.

Саввишна. Это ж зачем я тебе вдруг стала нужна?

Кротков. Была бы на то твоя доброта, как долг я сегодня вернул с прибылью.

Саввишна. Говори, только правду, что надумал?

Кротков. Сегодня ко мне должны прийти два новика, чтобы я их обучил полковым порядкам. Оба денежные симбирские дворяне, как раз из тех краев, что и я. Нам будет о чём поговорить за картами. Но вот беда: я пуст, и если ты меня пожалуешь, хотя бы десятью рублями, то я бы с тобой, Саввишна, расчёлся полностью и окончательно.

Саввишна. Креста на тебе нет! Разве можно дворянских недорослей портить картами?

Кротков. Я или другой – какая разница? Но у меня и Борзова правило: не обыгрывать никого дотла. Так пожалуй на своё счастье десять рублей нищему солдату.

 

Саввишна обходит Кроткова вокруг и с видимым интересом его разглядывает.

 

Саввишна. Дурак ты, Степан! Ищешь у скряги-процентщицы для себя счастье, а оно уже нависло над тобой, чтобы обрушиться россыпью золота и драгоценных каменьев.

Кротков (насмешливо). Ты, баушка, часом не того? Откуда мне выпадет счастье? Я ведь самый невезучий из всего полка.

Саввишна. Это мне, соколик, давно ведомо, что ты уже пятый год в солдатах, и сержантом тебе не бывать. Но ты этим не кручинишься, всегда весел, а счастье только унылых сторониться, а к таким, как ты, бесшабашным, липнет, как молодая паутина.

Кротков. Признаться, мне невдомёк, о чём ты толкуешь. Если о счастье, так оно и рядом со мной не стояло.

Саввишна. У тебя сколько братьев умерло?

Кротков (задумчиво). Пятеро. Я один остался, остальные померли.

Саввишна. Вот и думай: остался живым – это ли не счастье?

Кротков. Какой мне в нём толк, если в кармане пусто?

Саввишна. Ты будешь богат и очень скоро.

Кротков. Спасибо, старая. Только отец мой ещё крепок, а умрёт, так оставит всего двести душ. Разве это богатство? В Симбирской провинции мужики и земля дешевле здешних в два, а чаще и в три раза.

Саввишна. Будет ныть, счастье унылому не дастся в руки. Лучше наклони ко мне голову, чтобы я могла на неё посмотреть.

Кротков (наклоняет голову). А ты не стукнешь меня кистенём по темечку?

Саввишна. А ну-ка повернись к свету! Ты когда последний раз свою башку в баню носил? У тебя два темечка, это большая редкость!

Кротков. Какая мне радость от того, что я двухголовый?

Саввишна. Это верная примета на счастье.

Кротков. Я пятый год солдатом служу.

Саввишна. Значит, тебе в другом счастье будет и очень скоро.

Кротков. А как скоро? Я думал, Саввишна, что ты только жадная, а ты ещё и лгунья.

Саввишна. У тебя явилось счастье отдать мне сто рублей долгу.

Кротков. Ты, старая, часом не сбрендила? Откуда я деньги возьму?

Саввишна. Можешь считать, что я своим приходом к тебе сегодня положила начало твоему счастью. Выгляни в окно, может, углядишь что-нибудь для себя знакомое.

 

Кротков подходит к окну.

 

Кротков. Какое же это счастье? Сидит мужик на телеге, пасть раззявил.

Саввишна. Беда с барами: своих рабов в лицо не знаете.  Это

же, соколик, твой крестьянин, я на него набрела возле твоего полка, где тебя высматривала.

Кротков (оживлённо). Сысойка! Сысойка! Да не туда гляди, а сюда! Я – твой барин! А ну-ка поторопись со всем, что привёз, к своему господину! (Саввишне). А ты, старая, и вправду доставила мне сегодня счастье.

Саввишна. Вот и заплати мне должок сейчас же!

 

Появляется Сысой с небольшим мешком в руке, падает ниц перед господином.

 

Кротков. Ты когда приехал? Почему сразу ко мне не явился?

Сысой. Вина моя, барин! Два дня блуждал по Петербургу, пока добрые люди не показали твой полк, а оттоль добрая барыня проводила к твоей избе.

Кротков. Сейчас услышишь, какая она добрая. Деньги довёз в целости?

Сысой. Парамон Ильич, твой дядюшка, как завязал их в тряпицу, так они у меня и лежали за пазухой.

 

Подаёт деньги.

 

Кротков. Как живы отец с матерью?

Саввишна. Ты бы расчёлся со мной, а потом допрашивал своего раба.

Кротков (считая деньги). У тебя, Саввишна, одно на уме – деньги.

Саввишна. У тебя разве другое? Отдавай мои сто рублей, а дверь я сама найду.

Кротков. Здесь всего полторы сотни. Отдать тебе долг, значит самому остаться ни с чем. А как же немец? Я ему должен тысячу. И другим – четыреста. Всего полторы.

Саввишна (нетерпеливо). Отдай мою сотню, а другие меня не интересуют.

Кротков. Ты же с немцем вдвоём собираетесь на меня заявить  в магистрат, а теперь ты его бросаешь.

Саввишна. Отдай мою сотню, негодник!

Кротков (протягивает деньги). Вот, пользуйся моей добротой

Саввишна (хватает деньги). Здесь всего десять рублей, отдавай все!

Кротков. Я сейчас в силах отдать десятую часть долгов. Столько я тебе и отдал. Взяла червонец и проваливай… до лучших времен.

Саввишна (поднимает клюку). Ах, ты, негодник! Я тебе неслыханное богатство насулила, а ты вздумал меня за нос водить! Отдай немедленно все деньги!

Кротков. Ты свою долю получила. Дай и других кредиторов удовлетворить, чтобы они меня не изгрызли.

Саввишна. Нет мне дела для других! Отдай мое, кровное!

 

Входит Борзов, он пьян, в одной руке у него корзина с бутылками вина, в другой окорок, на нём связки колбас и сосисок. Сысой уходит в сени.

 

Борзов. Из одного шума в другой попал. А ну-ка умолкни, старая карга!

 

Подходит к столу и сваливает всё, что принёс, в кучу. Кротков отламывает кусок колбасы и запихивает в рот.

 

Эх, брат Стёпа, погуляли, так погуляли! Мой немец не то, что твой процентщик, жила и кулак. Мой Генрих Генрихович, хоть и колбас-ник, как и положено быть всякому немцу, но русее любого русского. И пьёт, и льёт, и пляшет! Моё виршеплётство повергло именинника в восторг, особливо тем, что я в своей пьеске нарёк его светлейшим кня-зем всех колбас, бароном окороков и графом всех петербургских сосисек. И знаешь, брат Степа, он пожаловал меня по-княжески! Окромя того, что я сложил у тебя на столе, велел старшему приказчику отпус-кать мне по фунту колбасы ежедневно безденежно. Да я на таких харчах русскую «Энеиду» начну складывать, ведь Сумараков передо мной всё равно, что конская требуха перед ветчиной!

Кротков (жуя колбасу). Стало быть, у колбасника были именины, а у тебя поэтический триумф?

Борзов. Бери много выше – фейерверк, особливо, когда немцы вышли на веранду курить свои вонючие трубочки, а я им прочёл свои «Бабьи игрища», ты их знаешь: перец, порох, а не вирши! Помнишь?.. «Задирай повыше, дева, кринолин свой, не таясь! Я к тебе прилягу слева, и у нас начнётся связь!»

Саввишна. Какой охальник! Не совестно тебе перед старой женщиной распевать всякое непотребство?

Борзов (удивленно). Что я слышу? Процентщица о совести глаголет – это ли не чудо?

Саввишна. Мое занятие законное, и не тебе, пропойце, меня судить!

Борзов. Куда мне после Христа судить вашу братию. Достаточно, что Господь кнутом изгнал вас из храма.

Саввишна. А тебя еретика и кромешника зароют без гроба за оградой кладбища!

Борзов (замахивается на неё палкой колбасы). Изыди из покоев солдата Преображенского полка и забудь сюда дорогу!

 

Процентщица отбивается от пиита клюкой и покидает комнату.

 

Радуйся, Стёпа! Поле очищено для картежного ристалища, осталось встретить соперников.

Кротков. Обещали подойти двое новиков, но у меня сегодня душа не лежит к картам.

Борзов. Как это понять? Чтобы ты отказался от карт, надо случится необыкновенному.

Кротков. Оно и случилось. Меня сегодня из строя поманил к себе майор Маслов и велел забрать в канцелярии паспорт и отпускное, на два года, свидетельство.

Борзов. Стало быть, ты отчислен из полка? По какому поводу?

Кротков. За долги. Проклятый немец Зигирс пригрозил майору, что упечёт меня в долговую тюрьму. Но преображенцы в долговой яме не сиживали, полку надо было от  меня, как от паршивой овцы, очиститься, что и произошло.

Борзов. Это надо обсудить. Но меня ждёт срочное дельце: надо отнести сей окорок любезной моему сердцу госпоже Угловой. Я скоро вернусь, я тебя в беде не оставлю.

 

Борзов берёт окорок и уходит.

 

Кротков (задумчиво). Лёгкий человек Калистрат. У него долгов больше моего втрое, а он знай себе, щебечет виршами, что твой скво-рец. Вот и еды знатной добыл своим умением подчирикивать денеж-ным и сильным людям. Глядишь, и самой государыне что-нибудь под-чирикнет, и она его за это озолотит. А мне намедни сон был в руку: явился магистрацкий канцелярист с немцем Зигирсом и объявил: «У меня сыскная бумага за вашим благородием, и мне велено по силе вексельного права взять вас в магистрацкий суд. Извольте взглянуть, сыскная подлинная, заручена ратманом и секретарём».

 

В дверях появляется Сысой.

 

Ты ещё здесь? Удивляюсь тебе, Сысойка, что ты здесь уже два дня и не драпанул от своего барина через море в Швецию или Францию.

Сысой. Я воды боюсь и плавать не научен.

Кротков. Тогда рассказывай, что в Кротовке?

 

Мужик со слёзным воплем упал барину в ноги.

 

Сысой. Помилуй, кормилец! Беда у нас великая, как есть матушка твоя отдала богу душу. Дядя твой, Парамон Ильич, погнал меня с наказом, чтобы ты ехал в родительскую деревню.

Кротков. Ужели и с отцом беда?

Сысой. И барин плох. После кончины барыни разбила его кондрашка, не чаю, доживёт ли он до твоего приезда.

Кротков (сквозь слёзы). Как же случилось столь великое горе?

Сысой. Эх, барин! Кабы знал, где упасть, соломки бы подстелил. Осерчала барыня на кружевницу, хотела её за вихры потаскать, а девка пошла убёгом, барыня за ней, а тут, будь он неладен, порожек, барыня споткнулась, упала, а головой об угол печки. Вслед за сим и с батюшкой твоим беда случилась, лежит колодой, еле глазами лупает.

Кротков. Сирота я теперь, совсем сирота! Как мне жить теперь без отца и матери?

 

Пауза

 

Сысой (удивлённо). Какой же ты сирота, барин? Мы, твои крестьянишки, слава богу, живы, и чаем от тебя, господин, милостей. И земля цела, усадьба, никуда не подевалась, а живность всякая, и мы, рабы твои, готовы служить тебе по гроб жизни.

Кротков. Это ты, Сысойка, разумно рассудил, как меня утешить. А как Парамон Ильич здравствует?

Сысой. От него твоей милости есть у меня письмо.

 

Подаёт письмо.

 

Кротков. Припоминаю, что дядюшка был горазд на всякие вы-думки. (Медленно читает). «А как матушка твоя, Степанушка, скон-чалась, получил я известие, что отец твой воет, как корова. Когда Иг-натьевна жива была, так отец твой и мой братец, бивал её как свинью, а как умерла, так взвыл по ней, как будто по любимой лошади…» Сысойка, дядюшка часом не свихнулся умом, коли пишет такое?

Сысой. Пребывает в полном здравии, чему подтверждение, что не постеснялся забрать икону с окладом из золочёных пластин рублёв на двести, сразу же после похорон барыни.

Кротков. Каков пострел! Послушаем, что он ещё врёт. «Я тебе, Стёпанушка, невесту приискал, девушка неубогая, у неё и синь порох даром не пропадёт, а главное в ней, что она двоюродная племянница нашему воеводе, это братец ты мой, не шутка! Теперь все дела будут решены в нашу пользу, мы с тобой у иных соседей землю под самые гумна отрежем. То-то нам будет разлюбезное житье! Супротив нас даже кукарекать не смей. Сунем воеводе добрый кус и заживём, только ты, Степанушка, не проморгай невесту, она о тебе всё знает и сундуки набивает приданным».

Ты, Сысойка, видел эту красавицу?

Сысой. Довелось, когда Парамон Ильич показывал ей твою усадьбу.

Кротков. Ну, и что скажешь? Какова она с виду?

Сысой. Ладная барынька, только…

Кротков. Что только? Хрома? Горбата?

Сысой. Слух идёт, что она немножко замужем побывала.

Кротков. Как это – немножко? Говори всё как есть!

Сысой. Не ведаю и сам, что такое – немножко. Повторил тебе то, что говорят люди.

Кротков. Ай-да Парамон Ильич! Ай-да дядюшка! Это надо же таким быть: для своих делишек решил угодить воеводе, подсунув своего племянника к порченой бабе… Что он тут ещё нацарапал?

 

Просматривает, похмыкивая, пространное письмо.

 

«… От ума, заемного от немцев, одолела дворян порча. Твой соседушка молодой барин Олсуфьев с утра надевает короткие штаны с чулками, кафтан-жюсткаре, такой широкий, что под ним можно со стола телячью ногу спрятать, а на голову – кудри из собачьих волос: разве в этом дворянская воля? Вот приедешь и просветишь мою темноту, а пока послал тебе с Сысойкой полтораста рублей; мы ближняя родня, но денежки счёт любят, посему сверх этих ста пятидесяти вернёшь мне тридцать рублей…»

Что скажешь, Сысойка?

Сысой. Парамон Ильич велел мне с тебя, барин, взять долговую запись на сто восемьдесят рублей.

 

Кротков складывает пальцы в кукиш и суёт под нос мужику.

 

Кротков. Пусть вот этого понюхает!.. Экий проценщик, а ещё родной дядюшка! Я ещё на немца грешу, а тут свой норовит три шкуры содрать, ловчее и наглее всякого немца!

 

Комкает письмо и швыряет его в угол комнаты.

 

Мне бы только до моей усадьбы добраться!..

Сысой (угодливо). В эту зиму она стояла нетопленной, барин и сейчас живёт в гостевой избе. Зато всех клопов выморозили. Приедешь – и заживёшь без всякого беспокойства.

Кротков (показывает что-то на столе). А вот такие рыжие тараканы у нас есть?

 

Мужик рассматривает диковинку, качает головой.

 

Сысой. От такой страсти нас бог миловал. Наши деревенские тараканы, как мужики, чёрные и не бойкие, а этот, ровно конь, побегучий.

Кротков. Это о того, что он не русак, а пруссак. Наша армия Берлин взяла, а эти пруссаки – Петербург завоевали. Вот сегодня мы с тобой, Сысойка, отправимся в свою деревню и обязательно парочку, другую прихватим с собой этих иноземных тварей.

 

Распахивается дверь. Входит Борзов. Сысой прячется в сенях.

 

Борзов. Еле-еле опростался от своей ненаглядной пассии. Вообрази, Кротков, она даже не взглянула на подарки колбасника, а меня из рук не хотела выпускать. Однако как не сладка моя хозяйка, но слово, данное побратиму, крепче железа. Теперь говори, что надумал делать?

Кротков. Все картёжные баталии отменяются. Вино у нас есть, гульнём на прощание, Сысойка втащит меня на телегу, и покачу в свою Кротковку.

Борзов. Ты же говорил, что твой батюшка жаден и скор на кулачную расправу?

Кротков (крестится на образа). Матушка преставилась, а батюшку кондрашка расшибла, так что я буду полным хозяином усадьбы.

Борзов. Подумай, Степан, стоит ли тебе ехать в симбирскую глушь, жить можно и здесь на помещичьи доходы.

Кротков. Какие доходы! Сысой подтвердит: вся усадьба немолоченными скирдами обставлена. Хлеба столько, что он никому не нужен. А жить там можно почти роскошно на всем своём. Поезжай со мной, Калистрат! Я тебе гостевую избу пожалую с двумя горничными девками, питья и еды будет в волю, заставлю пономаря, чтобы он тебя обучил колокольному звону.

Борзов. Не смогу я жить иной жизнью, чем жизнь петербургского муравья: сегодня меня колбасник ублажил, послезавтра явлюсь с одой к графу Григорию Орлову, он хоть и читает худо, но горстью империалов пожалует…

 

В комнату, размахивая газетой, врывается Саввишна.

 

Саввишна. Достукался, кромешник! Тебя «Полицейская газета» пропечатала.

Кротков (испуганно). Не может быть! Кроме долга, на мне ничего нет.

Саввишна. Про это самое и пропечатано, что на тебя сыскная выписана, видно немец устал ждать твоего расчёта.

Кротков. Я тебе и ему вышлю деньги из деревни, где меня ждёт наследство.

Саввишна. Всё! Кончились жданки. Теперь тебя поволокут к суду, а из него в долговую яму.

Кротков. Чтобы рассчитаться, мне нужно быть в деревне.

Саввишна. Уже сегодня на все городские заставы дадена весть, чтобы тебя из города не выпускать. А завтра сюда явится пристав с караулом.

Борзов. Прокукарекала, старая, беду и ступай отсель, пока я тебя не вышвырнул!

 

Пиит наступает на процентщицу, и та уходит.

 

Надо тебе, Степан, отсель срочно бежать!

Кротков. Каким образом? Я сам не раз стоял в караулах и знаю, что часовой по уставу обязан застрелить каждого, кто от него убегает. А у меня, к тому же, одышка, далеко мне не убежать.

Борзов. Паспорт, отпускное свидетельство и подорожная у тебя есть?

Кротков. Есть.

Борзов. Покажи!

 

Рассматривает бумаги.

 

Всё честь честью, настоящие.

Кротков. Потому, что они настоящие, меня и сцапают на первой же заставе.

Борзов. Что ты, Степан, размяк, окрепни духом и телом. Я тебя в беде не брошу.

Кротков. Чем ты мне поможешь?

Борзов (постучал себя пальцем по лбу). Этим помогу. Дай подумать.

 

Поэт делает несколько шагов, поворачивается и устремляется к Кроткову.

 

Слушай, Степан, но не падай! Готов?

Кротков. Готов.

Борзов. Тебе нужно умереть!

 

Пауза.

 

Кротков (дрожливо). Что ты такое выдумал, Калистрат? Как это умереть? Руки на себя наложить, что ли?

Борзов. Это не я, а ты придумываешь сразу всякие страсти. У меня на уме, как тебе спастись от долговой ямы.

Кротков. Ладно укорять. Говори, что делать?

Борзов. Мы покупаем гроб,  ты в него ложишься, я возьму за деньги в полиции свидетельство, что ты скончался, твой мужик с этой бумагой пройдёт заставу, а ты полежишь в гробу.

Кротков. Нет, я не смогу. Это невозможно.

Борзов. Очень даже возможно. Два года назад я отправил мичмана Синичкина в гробу к его матушке, и ничего, жив и не кашляет, поклоны мне шлёт из своей подмосковной. Но я не настаиваю, хочешь, иди в тюрьму.

Кротков. С мужиком мне заставу не пройти. Он трус и дурак. Надо, чтобы ехал со мной ты.

Борзов (радостно). Моя затейка не так уж и безумна. Вот увидишь, не успеешь в гробу бока отлежать, как очутишься за городской заставой и покатишь на Новгород, Валдай… Только запомни Степан: с валдайскими девками не греши: заманят в гулевую избу, и замнут тебя до полусмерти и оставят без гроша.

Кротков. А я дал зарок хмельного в рот не брать, пока кладом не завладею.

Борзов (удивлённо). Это каким ещё кладом? Атамана Стеньки Разина?

Кротков. Тех кладов уже не сыскать. Ты про Пугачёва слыхал?

Борзов. Кто не слышал из живых про Емельянку Пугачёва? Ты думаешь, что он тебе клад приготовил?

Кротков. Он сейчас повсюду оставляет захоронки. Почему бы мне не завладеть, хотя бы одной?

 

Борзов щупает ладонью лоб приятеля.

 

Борзов. У тебя жар. Тебе не о кладе надо мечтать, а как унести ноги из Петербурга.

Кротков. Выходит, что пьян я, а ты трезв явился от немца? Тогда скажи, где взять гроб и во что он мне встанет?

Борзов. Да тут наискосок я уйму гробов во дворе видел. Сейчас схожу, приценюсь. Но ты может, на своё успокоилище денег не пожалеешь? Возьмёшь и закажешь, скажем, дубовый?

Кротков. Может, ты предложишь мраморный, отделанный изнутри кедровыми досками?

Борзов. А что? Положить покойника в один мрамор – всё равно, что в лёд вморозить. А кедр самое тёплое дерево изо всех. Дуб тоже хорош, но не так, как кедр.

Кротков. Ты меня убедил: вот тебе рубль и возьми у гробовщика самый простенький.

Борзов. Целкового может не хватить.

Кротков. Добавишь из своих: должен же ты сделать подарок другу на прощанье.

Борзов. Я выставлю угощенье, но будь по-твоему.

Кротков. Ещё одно условие: забудь про свои штучки, когда я буду лежать в гробу, не то встану и надаю тебе по шее.

Борзов. Не кипятись, Степан! Всё будет по-тихому.

 

Пиит уходит.

 

Кротков (помедлив). Сысойка!

 

Входит мужик.

 

Поди-ка поближе. Теперь слушай волю твоего господина.

 

Сысой опускается на колени.

 

Сейчас Борзов принесёт сюда гроб. Ты без всяких дурацких вопросов поможешь мне в нём устроиться, затем вы погрузите гроб на телегу и откроете его только в лесу, за городской заставой. Понял?

Сысой. Как не понять, когда я в твоей воле. Но одного я не сделаю…

Кротков. Что замолчал? Говори.

Сысой. Своими руками я тебя, барин, в гроб укладывать не стану.

Кротков. Это почему не станешь?

Сысой. А вдруг ты в гробу по-настоящему окочуришься? Нет, не возьму грех на душу.

Кротков. Не каркай, дубина! Будь по-твоему, я лягу в гроб сам но ты вези меня с бережением, не опрокинь в какую-нибудь яму.

 

Согнувшись, с гробом на спине входит пиит.

 

Борзов. Гробовщик отказался жилой, еле уговорил отдать за целковый. Пристал как репей: бери за полтора рубля пару. Ну как, Сысой, знатное я купил твоему барину успокоилище?

Сысой. Щелятый и сучковатый.

Кротков (просунув палец в дырку). Тут таких дыр много. Куда ты, Калистрат глядел? Гробовщик унюхал, что ты во хмелю и подсунул дрянь.

Борзов. Что же теперь мне назад его отнести?.. А может, дырки как раз нужны, чтобы тебе было чем дышать?

Кротков. А ведь верно. Клади его на пол.

 

Борзов опускает гроб на пол. Кротков в него ложится.

 

Борзов. Ну как, Степан, годится?

Кротков. Размер как раз мой, не жёстко. Надо на днище что-нибудь настелить.

Сысой. У меня на телеге есть тряпьё. Я мигом принесу.

 

Уходит. Кротков встаёт в гробу.

 

Борзов. На твоё счастье я сейчас встретил полицейского пристава нашей части.

Кротков. С каких пор встретить полицейского стало счастьем?

Борзов. С тех самых, как ты решил бежать от тюрьмы в гробу. Пристав не чужд виршеплётства, и я у него в почёте. На мою просьбу выдать свидетельство о твоей смерти, он откликнулся положительно.

Кротков. Это каким же образом?

Борзов. Надо подвезти гроб к полицейскому участку, пристав удостоверится, что ты мёртв и выдаст свидетельство.

Кротков. Как же он удостоверится? Ткнёт меня своей шпагой, я и взвою.

 

Пиит водрузил на стол корзинку с бутылками.

 

Борзов. Половина бутылок с хересом убедят пристава, что ты мертвее камня.

 

Входит Сысой с тряпьём.

 

Умягчай, Сысой, своему барину гробовое лежбище, а ты, Степан, выходи из гроба и садись к зеркалу.

 

Борзов достает из кармана коробочку, баночку, пуховку и кисточку.

 

Кротков. Что ты надумал со мной делать?

Борзов. Вот прикидываю, как тебя подмалевать, чтобы ты на мертвяка смахивал.

Кротков. Откуда у тебя это?

Борзов. Ради тебя, заметь, пошёл на преступление против своей пассии: истрачу на тебя купленный ей подарок… Уши у тебя, как петушиные гребни, красные, нос тоже. Это, брат, винцо наружу вышло. Ну как, малюем?

Кротков. Что ж, назвался груздем… Подмалёвывай.

 

Борзов начинает раскрашивать Кроткова краской и пудрой. Затем берёт зеркало и подносит к его лицу.

 

Борзов. Вроде я удачно тебя перелицевал.

Кротков. Ты меня раскрасил, как клоуна!

Борзов. Это тебе от того так кажется, что ты не на своём месте.

Кротков. Где же моё место?

Борзов. Известно где, в гробу. Сысой его уже умягчил тряпьём, ложись в него, а я тебе зеркало подставлю.

 

Кротков ложится в гроб. Борзов держит над ним зеркало.

 

Как, годится?

Кротков. По-моему, я выгляжу слишком страшно, даже для покойника.

Борзов (задумчиво). Пожалуй, кое-что надо подправить.

Кротков (сидя в гробу) А ведь мы, Калистрат, чуть было не промахнулись!

Борзов. Говори, в чём дело?

Кротков. Моя фамилия уже известна на городских заставах и включена в розыскной список.

Борзов. Может быть, тебя ещё не успели внести в сыскной кондуит?

Кротков. Магистрат подаёт список сразу и в «Полицейскую газету» и на заставы.

Борзов. Надо как-то извернуться, но как? Может ты, Сысой, знаешь?

Сысой. Всего сколько застав вокруг города.

Борзов (задумывается). Кажется, шесть.

Сысой. А выездов, должно быть, много больше. Можно и вообще какими-нибудь задами выехать на большую дорогу, а там ищи-свищи!

Кротков. Молчи, симбирский лапоть! При выезде подорожная обязательно должна быть отмечена. Без этой отметки ходу по дорогам нам не будет. И дальше Новгорода мы не уедем. И тебе нечего тут делать. Ступай к телеге и готовься к отъезду.

 

Мужик уходит.

 

Борзов (живо). Эврика!

Кротков. Ты что не по-русски возглаголил?

Борзов. По-латински будет: «Я нашёл». Есть выход и в твоём безнадёжном деле.

Кротков (встав в гробу). Что за выход?

Борзов. Надо изменить тебе фамилию в подорожной.

Кротков (гордо). Мой род идёт от тех выборных дворян, что явились в Москву по выбору царя Иоанна Третьего!

Борзов. Охолонь, Стёпа, и дай глянуть на подорожную.

 

Кротков выходит из гроба, находит подорожную и подает пииту.

 

Вот тут между отчеством и фамилией есть изрядный промежуток, и туда можно втиснуть две буквы.

Кротков. Какие ещё две буквы?

Борзов. А такие, чтобы вместо Кротков читалось Некротков.

Кротков. Ты мне предлагаешь стать не собой?

Борзов. Правильно! Живой ты Кротков, а раз ты покойник, то Некротков. Сейчас я в подорожной подрисую буквы, и мы примем по чарке, а то во рту сухо, как в печке.

Кротков. Поправься вином, а то у тебя рожа обвисла с перепоя, а я воздержусь.

Борзов (продолжая трудиться). Ты на моей памяти раз десять пить вино зарекался и начинал бредить о кладе. И сейчас у тебя очередной приступ.

Кротков. Мне трезвым надо быть. Вот минуем городскую заставу, так и быть приму на росстани с другом чарку вина.

Борзов (протягивает подорожную). Вот, готово. Оцени мою руку. Я, Степан, до того, как стал промышлять виршеплетством, писарем был на таможне.

Кротков (разглядывает подорожную). Вроде гладко, как то на городской заставе посмотрят на твою писанину?

Борзов. Ты же солдат, Стёпа! Если караульные всполошатся, выскакивай с диким воплем из гроба. От ходячего покойника все на заставе обомрут. А ты хватай кнут и лупи коня, чтобы он мчал тебя без оглядки до ближайшего леса.

Кротков. Тогда на меня будет сыскная по всей России.

 

Пиит выпивает чарку вина.

 

Борзов. Не тужи, Степан. Всё у тебя будет ладно. Пугачёв уже взбаламутил половину России, и беглого должника никто не будет искать. (Усмехается). А когда найдут, то ты уже будешь с кладом. Ведь так?

Кротков. Ты не забыл, что я кулаком разбиваю табуретку в щепки?

Борзов. Молчу, молчу… В своё оправдание я скажу такое, чему ты обрадуешься.

Кротков. Какой-нибудь свой похабный стишок?

Борзов. Сегодня, Стёпа, твой день.

Кротков. Если такой день мой, то лучше бы его не было.

Борзов. А ведь сегодня Ивана Купала.

 

Пауза.

 

Кротков. Тогда надо ехать. Где Сысойка?

Борзов. Куда ты так заторопился?

Кротков. Как куда? В лес, где папоротники растут. Тебе известно, когда папоротник цветёт? Мне надо обязательно найти его цветок.

 

В дверях появляется Сысой.

 

Борзов. Ты сейчас в отпуске, но остаёшься солдатом гвардии. Зачем тебе верить в детские сказки? Папоротник, как мне сказывал смотритель ботанического сада, не цветёт.

Кротков. Что ты, Сысойка, на это скажешь?

Сысой. Как это не цветёт? Коли бы не цвёл, так люди его не искали б. Лет десять тому в нашей Кротковке молодой мужик Егорка сорвал папортниковый цвет, и все его видели.

Кротков (нетерпеливо). Дальше что, дальше? Дался тому Егорке клад?

Сысой. Эх-ма, барин. Цветок у него был, а где клад лежит, он не ведал.

Кротков. А что с цветком стало?

Сысой. К утру осыпался прахом.

Кротков. Вот видишь, Калистрат, папоротник цветёт, посему надо поспешать из города.

Борзов. Я готов ехать, не медля. Вот только заберу закуску и выпивку.

Сысой. Вдвоем мы гроб не вынесем. Надо собирать помощь.

Кротков. На улице лодырей полно. Вот тебе пятачок. Найми пару мужиков, а я тем временем устроюсь в гробу.

 

Сысой уходит. Кротков ложится в гроб. Пиит берёт крышку.

 

Борзов. Тебе удобно?

Кротков. Мягче, чем на лавке.

Борзов. Лежи там тихо, особливо на городской заставе.

Кротков. Накрывай с богом!

 

Борзов кладёт на гроб крышку.

 

Борзов. Как ты там? Не душно?

Кротков. Приятно смолкой попахивает.

Борзов. Сейчас я крышку прибью.

Кротков. Смотри, в лоб не угоди гвоздём.

Борзов. Я бережно, но и ты поглядывай, у тебя там, чай, сумерки?

Кротков. У меня здесь от досок приятный розоватый свет.

Борзов. Это означает, что ты уже где-то на пути к раю.

 

Забивает гвозди. Садится на гроб.

 

Печально мне, что с тобой расстаюсь. К несчастью, я не могу поехать. Ты помнишь, Стёпа, как мы впервые с тобой сошлись?

Кротков. Как не помнить? Доброе дело ты мне, Калистрат, сделал, когда обыграл меня на пятнадцать рублей, последнее, что я привёз из дому. Но ты меня не забыл, обучил всем картёжным хитростям, благодаря тебе, я познал приятную жизнь, и не твоя вина, что процентщики учинили на меня облаву и нарушили нашу дружбу.

 

Входит с двумя мужиками Сысой.

 

Борзов. Ты телегу у крыльца поставил?

Сысой. Уже давно стоит.

Борзов. Тогда разом все бережно взяли и понесли.

 

Мужики поднимают гроб, который накренивается, но Борзов его поддерживает.

Все уходят.

 

Занавес.

 

 

ДЕЙСТВИЕ  ВТОРОЕ.

 

 

Комната старого барского дома: изразцовая печь, обширная кровать, большой оббитый железными полосами сундук, стол, вокруг него четыре стула, громоздкий открытый шкаф с медной и серебряной посудой. Входят Кротков и  Сысой.

 

Кротков. Я и не ожидал, что мужики и бабы так меня любят.

Сысой. Кого же им любить, кроме тебя? Ты для нас теперь единственный поилец и кормилец.

Кротков. Мне никогда рук не целовали а тут обслюнявили до локтей. Подай воды, я их сполосну!

 

Сысой поливает руки барина водой из ковша, подаёт ему полотенце.

 

Объявляю тебя, Сысой, с этого часа своим ближним гайдуком.

 

Сысой пытается поцеловать барину руку. Тот уворачивается. 

 

Ты ко мне с поцелуйной лаской не лезь. Говори только: «Слушаюсь!» и «Так точно!»

Сысой. Слушаюсь! Так точно!

Кротков. Тебе должно быть известно, где мой родитель хранил свою казну?

Сысой. Так точно! В кованом сундуке.

 

Кротков подходит к сундуку, бряцает навесным замком.

 

Кротков. Где ключ?

Сысой. В медном кувшине.

Кротков. Подай его сюда!

 

Сысой берёт из шкафа кувшин и ставит на сундук. Кротков достаёт из него ключ и открывает замок.

 

А тебе тут не на что пялиться. Брысь отсель!

 

Сысой уходит. Кротков вынимает из сундука лист бумаги.

 

Это, стало быть, батюшкино завещание… Недвижимость меня не интересует, а вот наличность, край как нужна. Ага, вот. «Оставляю тебе в золоте и серебре полторы тысячи рублей, всё, что у меня есть…» Гляди-ка, угадал, у меня как раз столько долгу. «… шесть блюд малых, шесть чашек позолоченных по серебру, четыре золотых кольца голых и три перстенька, золотых с алмазами, а так же пять образов святителей в золотых окладах с каменьями, каждый рублей на двести потянет, а то и поболее, позолоченный медный крест, которым владел твой пращур, что сел на этой земле во времена Василия Шуйского…» Прямо скажем – невеликое наследство… А напоследок совет с того света. «Не верь, Степанушка, тому, что говорят умники, мол, помещики тиранят своих рабов. Дворяне – не тираны, это в старину бывали тираны некрещёные и мучили святых, но мужики ведь не святые; как же нам быть тиранами? Мужики нищи, голы – эка беда? Надо ли, чтобы мужики богатели, а дворяне скудели? Да это сам господь постановил: кому-нибудь одному быть богатым, либо помещику, либо крестьянину: не всем же старцам в игуменах быть»… Вот и про дядюшку! «Остерегись моего братца Парамона Ильича, он слезлив, медоточив, но ухватки у него волчьи, враз оттяпает от твоего добра кус и не подавится. Он мне все уши законопатил воеводской племянницей, нашёл диво-дивное! Ей тридцать годков стукнуло, на что тебе старая яловица? Остерегайся, сын, дядюшку и дольше жить будешь»…

Ну-с и где тут золотые и серебряные?

 

Достаёт кошель, вынимает из него несколько монет, кладёт обратно, укладывает кошель в сундук, запирает его на замок.

 

А что тут на полках?

 

Подходит к шкафу, достаёт из него блюдо.

 

Старинная работа, но медное. И это медное, а это – олово.

 

Входит гайдук.

 

Сысой. Парамон Ильич пожаловал.

Кротков. Встречай его сам и принеси вина, закуски.

Сысой. Слушаюсь!

 

Уходит.

 

Кротков. Примчался. Знать, раскатал губищу, у сироты возмечтал поживиться. Но я не лыком шит, а моя полковая выучка покрепче будет его, подъяческой.

 

В комнату с распростёртыми объятиями вбегает дядюшка.

 

Парамон Ильич. Степанушка, разлюбезный ты мой племянник!  Утешил, можно сказать, меня никудышного, приехал, облегчил моё сердце. Дай я тебя, радость, расцелую!

 

Обнимает племянника.

 

А мы вскорости за твоей матушкой и батюшку твоего схоронили, вот такие у нас слёзные новости. Как ехалось, что виделось, что слышалось? В Москву к своим тёткам заезжал?

Кротков. Всего  на  два  дня. Там  тоже  несчастье:  тёткиному мужу турецким ядром ногу по колено отшибло. Сейчас на чурбачке прыгает, бедолага.

Парамон Ильич. Был я у него в гостях лет пять тому, как он мне все уши прожужжал: долг, честь, слава России… А за честью, Степанушка, не угонишься. Кому честь, а кому нечего есть! Пусть у тебя не будет егориевского крестика, зато ты здоровее всех егориевских кавалеров. С Егорием и молодые поохивают, которые постарее, так еле дышат: у кого ноги перестреляны, у кого руки, у кого голова, за таких и плохонькая невеста не пойдёт, а я тебе, племянничек, подыскал невесту, лучше не бывает.

Кротков. Женитьба меня не прельщает.

Парамон Ильич. Часом ты, Степанушка, не захворал гнилой болестью от какой-нибудь девки?

Кротков. Нет, я здоров.

Парамон Ильич. Ты меня не бойся, я в делах между своими нем и глух. Если у тебя в штанах сыро, так и скажи, я тебя мигом сведу со здешним кудесником Савкой-богом.

Кротков. Что, так его и кличут?

Парамон Ильич. Он, кажется, мордовская некресть, но наши православные к нему толпами ходят. У кого зуб болит, у кого грыжа, у кого корову увели, так он на воду глянет и тут же укажет, где коровьи рожки да ножки. А ты, говоришь, здоров?

Кротков. У меня есть дело поважнее, чем невеста.

Парамон Ильич. Скажешь какое, или мне самому догадаться?

Кротков. Догадайся сам, дядюшка.

Парамон Ильич. Ты думаешь, как подороже продать своё наследство, уехать с деньгами в Петербург и там весело пожить?

Кротков. Я бы и от гулянки в Париже не отказался, но сколько мне даст за землю и мужицкие души даже самый щедрый покупатель?

Парамон Ильич. Тыщонки три я бы наскрёб.

Кротков. Меня не заинтересуют и сто тысяч.

Парамон Ильич. Сколько же ты хочешь?

Кротков. В три раза больше.

Парамон Ильич. Триста тысяч! Триста тысяч за худую деревеньку и две сотни лентяев?

Кротков. Можешь надо мной, дядюшка, смеяться, но я эту сумму получу.

Парамон Ильич. Теперь я знаю, чем ты хвораешь. У тебя, болезный, головушка не кружится?

Кротков. С чего ей кружиться? Я не пьян.

 

Входит Сысой с подносом, на котором графинчик вина, закуска. Дядюшка сразу кидается к угощению.

 

Парамон Ильич (поднимая чарку). Давненько я не усугублял очищенную. А ты что медлишь?

Кротков. Я дал зарок, не брать в рот вина, пока не разбогатею.

Парамон Ильич. Разве богатство приходит только к тому, кто трезвенник?

Кротков. Когда речь идёт о кладе, то пьянице он не откроется.

Парамон Ильич. О каком это кладе ты  вспомнил?

Кротков. Я знаю, что обрету невиданный клад, не сходя с этого места.

Парамон Ильич. У каждого свои причуды. Твой соседушка Олсуфьев мужиков грамоте вздумал учить, ты возмечтал о кладе. И во всём виновата Европа, нет-нет да и плескает на нас какой-нибудь блажью, чтобы мы соблазнились.

Кротков. Я без всякой Европы знаю, что обрету клад.

Парамон Ильич. Я твоему счастью не помеха. Но клад ещё не явился, а за тобой есть должок.

Кротков. Мы четыре года не виделись, откуда взяться моему долгу.

Парамон Ильич. Разве Сысойка не передавал тебе сто пятьдесят целковых?

Кротков. Ах, эти… Что-то припоминаю.

Парамон Ильич. Вот и чудесно, что вспомнил. Не забудь ещё добавить к долгу тридцать рублей сверху.

Кротков. Это что – проценты?

Парамон Ильич. Таков порядок. И не будем его нарушать.

Кротков. Согласен, не будем. Однако у меня к тебе, дядюшка, есть претензия.

Парамон Ильич. Чем же ты, Степанушка, недоволен.

Кротков. Не успел я приехать, как узнаю, что мой бык пасётся с твоими коровами. Как рассчитываться думаешь – телятами или рублями?

Парамон Ильич. Презабавный вопрос ты задал, но, к несчастью, отвечать на него некогда: меня ждёт исправник, но после мы с ним к тебе зайдём, и он сообщит нечто важное.

 

Уходит.

 

Кротков. Сысойка, ты не знаешь, что здесь поделывает исправник?

Сысой. Наверно, давно наших наливок не пробовал. Твой батюшка его не привечал.

Кротков (обеспокоенно). А что, как из Петербурга пришла на меня бумага по долговому сыску?

Сысой. Ужели полиция такая хваткая? Наш исправник и шагу не сделает даром, и со всего ищет, как бы получить выгоду.

Кротков. Что ж, придётся от него откупиться. А ты, Сысойка, проверь, открыт ли в доме чёрный выход и привяжи там оседланного коня.

Сысой. Слушаюсь!

Кротков. Правильно отвечаешь. Повернись вокруг себя. Ещё раз.

 

Сысой исполняет приказание.

 

Я тебя приблизил к себе, сделал гайдуком, но ты ещё мужиком смотришься. Подай ножницы!

 

Сысой исполняет приказание. Кротков подводит его к зеркалу.

 

Ты в каких годах?

Сысой. Тридцать один стукнуло.

Кротков. Я думал тебе далеко за сорок. Бородищу вон какую отпустил, а гайдуку это негоже.

Сысой (испуганно). Что ж, мне теперь голым ходить? Помилуй, барин, с бритьём я не справлюсь, да и люди засмеют. Верой и правдой буду служить, только не режь бороду!

Кротков. Я у тебя всю не возьму. А тебе, для твоего мужицкого счастья хватит и вершка волосьев.

Сысой. Не позорь меня, барин, перед людьми. Я этого не переживу!

Кротков. Экий ты остолоп! Я же хотел приблизить твою образину к человеческому облику. Однако насильно мил не будешь. Тогда ступай к ключнице, возьми у неё новые штаны, кафтан, сапоги, шапку и переоденься. И не забудь про чёрный ход.

 

Сысой уходит.

 

А у меня ведь похолодело под ложечкой, когда узнал, что моим гостем будет исправник. Вздрогнул, ознобными мурашками с головы до пят подёрнулся, а я дворянин хорошего роду, среди моих предков были и воеводы, дед – капитан гвардии. Так почему же я сомлел от испуга? Или начал бояться всего с того дня как затеял погоню за счастьем? Это клад видит, что я на него нацелился, и пытается от меня улизнуть. Насылает на меня страхи, испытывает, водит за нос. А я кожей чувствую, что он где-то совсем рядом. Но самому гнаться за ним бестолку. Он должен сам ко мне явиться – бери меня и владей мной. Народ не зря говорит: «Счастье придёт и на печи найдёт».

 

Шумно входят исправник, следом Парамон Ильич.

 

Парамон Ильич (потирая руки). Видишь, Степанушка, как я скоро обернулся, ты даже не успел со стола винцо прибрать. Но в этом нет тайны: Кузьма Платоныч запирал в амбар подарок, который для тебя приготовил.

Кротков. Что за подарок?

Парамон Ильич. Об этом чуть позже, а пока познакомься с нашей уездной защитой дворянства.

Кузьма Платонович. Я знаком с господином Кротковым, дай бог памяти, уже двадцать лет. С тех пор, как заехал к его батюшке поздравить с первенцем! И Егор Ильич, помнится, потчевал меня хлебным вином собственной выделки и очистки. Знатное было винцо!

Кротков. Оно с тех пор хуже не стало. Извольте угоститься, господа!

Кузьма Платонович. С превеликим удовольствием. Вы себе не представляете, Степан Егорович, какую тягчайшую ношу мне приходится нести на исправнической службе.

Кротков. Я её совсем не знаю.

Кузьма Платонович. Вы счастливый человек, потому что можете пить хмельное только в своё удовольствие. А мне приходится ежедневно подвергаться давлению со стороны помещиков, которых я посещаю по долгу службы. Не успеешь полслова сказать по делу, как перед тобой образуется стол и начинается: пей, нудит хозяин, угоститесь, канючит хозяйка. Как тут откажешься?

Кротков. Избави бог, я не настаиваю, но обычай велит приветить гостя.

Парамон Ильич. Кузьма Платоныч изволит шутить. Но что, правда, то, правда: наш Кузьма Платоныч, окромя воеводы, первейший человек в уезде. Ты, Степанушка, завяжи с ним дружбу таким узлом, чтобы вовек не расцепился. Ты уважишь Кузьму Платоныча, и он тебя уважит. А если кто начнёт нос задирать, так ему будет сделан такой укорот, как Олсуфьеву.

Кузьма Платонович. Я сделал то, что был обязан сделать.

Парамон Ильич. Не уважил наш симбирский французик Кузьму Платоныча, возомнил невесть что, а сняли с него собачьи кудри, которые он на голове таскает, и нет его, и спесь куда подевалась, когда обласканные им дворовые людишки высвистали из лесу разбойников, а те казну вынули, дом подожгли и собачьи кудри в огонь бросили.

Кузьма Платонович. Молодой Олсуфьев сам виноват: я его предупреждал не играться с крестьянишками своим вольнодумством. А он поставил себя с ними на одну ногу, а наш холоп – самая наглая тварь из живых. Так и вышло, явились разбойники и позабавились над вольнодумцем, добро, хоть не до смерти.

Парамон Ильич. Вот и рассуди, Степанушка: разве Кузьма Платоныч не самый нужный для дворян человек?

Кротков. Я со всей душой почитаю старших. Особливо начальство, как был выучен батюшкой и в гвардейском полку.

Парамон Ильич. Тогда внемли тому, что скажет Кузьма Платоныч. И отшугни слуг от двери, чтобы не подслушивали.

 

Кротков плотно прикрывает дверь в комнату.

 

Кузьма Платонович (приосанившись). Воевода обязал меня довести до сведения помещиков строго секретное известие, полученное из Симбирской канцелярии. Наша Казанская и Оренбургская губернии объявлены на особом положении. Причиной тому стал бунт, учинённый яицкими казаками во главе с Емелькой Пугачёвым и выплеснувшийся ныне в Поволжье. Всем дворянам велено озаботиться о своей безопасности и пресекать распространение вздорного слуха, что во главе бунта стоит не беглый донской казак, а император Пётр Фёдорович, которого уже давно нет в живых.

Кротков (возбуждённо). Как! Казак объявил себя императором? И ему поверили?

Парамон Ильич. Эка невидаль! В здешних краях обитает Савка-бог и крестьянишки в него верят ещё покрепче, чем в Пугачёва.

Кузьма Платонович. Пугачёв – не первый самозванец. В последние два года уже несколько лжецарей были пойманы, биты кнутом и отправлены в ссылку. Но этот, сдаётся мне, взбаламутит мужицкую Русь покруче Стеньки Разина. Он уже близ Казани, и народишко ждёт от него знака, чтобы кинуться на своих господ.

Кротков. Что, Пугачёв из себя такой же богатырь, как Степан Разин?

Кузьма Платонович. Какое там – аршин с шапкой! Но наш народ – бараны, не распознали в самозванце волка и пошли за ним на убой.

Парамон Ильич. Да ты сейчас сам увидишь мужицкую копию с Пугачёва, если, конечно, разрешит наш исправник.

Кузьма Платонович. Дозволяю. В амбаре дожидается твоего барского над ним суда твой беглый раб Фирска Тюгаев. Прикажи его привести, пусть он поведает свою правду о Пугачёве.

Парамон Ильич. Сысойка! Веди к барину окаянника Фирску!

Кузьма Платонович. Вам это впервой, поэтому объясняю: вы имеете право запороть его до смерти.

Кротков. А простить могу?

Кузьма Платонович. На нём пока нет крови, поэтому поступайте по своему усмотрению. Но не забывайте, как за его доброту мужики отплатили Олсуфьеву.

 

Сысой вталкивает в комнату щуплого мужичка.

Кротков. В армейском артикуле, господа, записано, что командиру запрещается наказывать подчинённого тотчас после совершения им проступка. Кару надо назначать в здравом рассудке. Поэтому с Фирской я разберусь позже.

Парамон Ильич. Я, к примеру, порченных побегом крестьян не держу. И сам уйдёт и других сманит.

Кротков. Куда же ты, дядюшка, их деваешь?

Парамон Ильич. Задешево, но продаю без семьи, подальше от здешних мест.

Кузьма Платонович (надев шапку). Нам время ехать. Надо ещё к двум-трём помещикам заехать, ознакомить с секретным указом.

Парамон Ильич. За одним удостовериться, чьё винцо в нашем углу уезда вкуснее и крепче.

Кротков. Кузьма Платонович, дядюшка! Без доброго посошка на дорогу я вас не отпущу.

 

Кротков наполняет чарки, он явно рад, что нежданные гости покидают его дом.

 

Кузьма Платонович. Ты, Степан Егорович, зорче поглядывай по сторонам. Живи с великим бережением, мужики лютеют на глазах. Ты, вижу, собираешься пощадить беглого раба, но он, при случае, тебе спуску не даст.

 

Уходят.

 

Кротков. Так ты и есть тот самый злодей Фирска? Кто тебя поманил убежать и какой сластью?

 

Обходит мужика вокруг.

 

Думаешь отмолчаться? Встряхни его Сысой! Только гляди, чтобы у него головёнка с плеч не слетела.

 

Сысой встряхивает Фирску.

 

Говори, куда ты побежал от своей бабы, детишек, от своего барина? Ты уразумел, что я могу тебя за это забить батогами до смерти?

Фирска. Все бегут, и я побежал. Куда народ, туда и я.

Кротков. Все побегут топиться, так и ты с ними? Полно врать, говори, куда возымел мысль уйти? Скажешь правду – останешься жив.

Фирска. Сейчас все бегут в одно место…

Кротков. Что молчишь, как пень? Сысой, вели там приготовить для битья палки!

Фирска (торопливо). Хотел на царя глянуть, хоть одним глазком.

Кротков. У нас государыня императрица Екатерина Алексеевна!

Фирска. Люди бают другое.

Кротков. И что же ты от них узнал?

Фирска (боязливо). Я скажу, а ты барин рассвирепеешь. Уж лучше я промолчу.

Кротков. Нет, изволь говорить. Мне тоже любопытно узнать, что говорят в народе.

Фирска. Ампиратор Пётр Фёдорович объявил крестьянству полную волю, а бары этот указ похитили, а самого царя посадили под караул. Но он с божьей помощью спасся и вздыбил мужицкую Русь на дворянство.

Кротков. Ты так складно глаголешь, что Сысой уши развесил. Скажи, гайдук, веришь ли ты в Фирскины бредни?

Сысой. Никак нет!

Кротков. А ты, Фирска, если хочешь дальше жевать хлеб, запомни, что Пётр Фёдорович, почил в бозе и тому свидетелями многие тыщи людей. Емелька Пугачёв лжёт, выдавая себя за царя, а сам он – битый за кражу коня плетьми донской казачишка.

Фирска. Однако люди говорят другое. А народ зря не скажет.

Кротков. Заладила сорока про Якова! Ты, Сысой, что скажешь?

Сысой. Слишком много людей толкуют о спасшемся царе, а это, барин, не шутка. Все разом соврать не смогут. Я ещё на Москве слышал толки, что государь жив, то же говорили и во Владимире, когда мы с тобой его проезжали.

Кротков. Почему о сём не донёс?

Сысой. А ты, барин, меня не спрашивал, да и не для твоих ушей эти слухи.

Кротков. Скажи, Фирска, а не слышал ли ты толков о захоронках, которые Пугачёв оставляет в тех местах, где побывал со своим мужицким воинством?

Фирска. О кладах не знаю. Однако бают, что батюшка-царь, выезжая в деревню или село, сыпет вокруг себя деньгами.

Кротков (живо) Золото? Серебро?

Фирска. Про то не слышал. Но скорее сыплет медные пятаки. Я сам видел дубовый бочонок на обочине близ Алатыря. Правда, казны в нём не было.

Кротков. Но там Пугачёв еще не проходил?

Фирска. Государевы работнички сейчас по всей Волге растеклись. Они ходят, где хотят и разрешения на проход не спрашивают.

Кротков. Вон ты как заговорил! Ещё немного и по-волчьи зубами начнешь щёлкать. А я ведь тебя проверял: осталось ли в тебе желание исправиться, а ты решил, что барин – тетеря, рохля, а я – солдат гвардии!

Фирска. Прости, барин если чем нагрубил.

Кротков. Конечно, самое место тебе – в петле на воротах, но мне твоя смерть не нужна. Да и сам ты мне не нужен. Сысой! Возьми этого махра, кинь на телегу и отвези куда-нибудь подальше и оставь. А ты, Фирска, забудь сюда дорогу. Забудь навсегда!

 

Сысой уводит Фирску. Кротков подходит к столу, наливает в чарку вина, раздумывает над ней и выплескивает. Сцена освещается цветом солнечного заката, который постепенно гаснет.

 

Что это? Ужели, пожар? Может Фирскины дружбаны запалили усадьбу?.. Нет, это солнце так ярит… И зачем я сюда явился? Уверо-вал, что обрету здесь свой клад, богатство? Как же, получил от батюшки две сотни душ, а на что они мне? Лучше бы родитель завещал мне две сотни золотых кирпичей, они есть – пить не просят, а мне на крыльцо нельзя выйти, кто-нибудь да ткнётся лбом в ноги: дай, барин, то, пожалуй, кормилец, это… И всё равно не знает наш мужик счастья жить за барином. Разве помещик за ним не приглядывает. Как за малым дитём, не ограждает от голода и кабацкой напасти? У меня хлеба стоят на гумне улицами, разве я его один съем? Хвалят Европу, а в той же Франции мужик с коровой числится богатеем. А у нас любой мужик начинает утро с кружки молока и краюхи хлеба, разве ему от это-го худо? Отчего же наш мужик всегда готов окрыситься на барина?.. Говорят, ему волю надо, а у меня она есть эта воля? Мой пращур с Иваном Грозным на Казань хаживал, а я четыре года тянул солдатскую лямку. От дворянской ли воли мне пришлось бежать из Петербурга в гробу?

 

В зале стало сумеречно.

 

Савка-бог. Что ты, барин, сидишь в потёмках? Пора бы и огонь вздуть.

Кротков (испуганно). А ты как сюда попал? И кто будешь?

Савка-бог. Народ меня кличет Савкой-богом. Ты меня желал видеть, вот я и явился.

Кротков. Как же ты узнал об этом? Я за тобой Сысойку не посылал.

Савка-бог. Ни какого чуда здесь нет. Приходила баба со своей хворью и поведала, что приехал молодой барин. Я счёл за долг тебе поклониться туеском мёда.

Кротков. Ты и в самом деле мне нужен. Только я не знаю, сможешь ли ты мне помочь.

Савка-бог. Говори, как на духу, ничего не утаивай.

Кротков. Я тебе не мужик, чтобы пред первым встречным распахивать душу. Если ты кудесник, узнай всё сам. Только поначалу скажи, почему тебя зовут богом?

Савка-бог. Это от некрещённой мордвы ко мне прилипло, у них богов много, одним больше или меньше, для них нет разницы.

Кротков. Но ты, я гляжу, совсем не против своего прозвища?

Савка-бог. Они же как малые дети, пусть тешатся. Но в их глупости есть весомая правда: любой человек волен поступать, как он похочет, даже раб, и сие означает, что каждый из нас для самого себя бог.

Кротков. Для меня, Савка, это потёмки. Но ты объявил, что знаешь, зачем ты мне нужен. И я жду ответа?

Савка-бог. И это невеликая хитрость. Ты молод и здоров, стало быть, этого у меня не ищешь?

Кротков. Ты прав, за этим я явлюсь к тебе в другой раз.

Савка-бог. Вот ты, барин, и ответил, что тебе от меня надо.

Кротков. Я не открывал, что у тебя ищу. А ты, дедко, не тяни с ответом и не виляй словами, я – не мужик, которому легко задурить голову.

Савка-бог. Все люди одинаковы, но так и быть скажу. Счастье всякого человека в здоровье и богатстве. Ты пока здоров, значит, ищешь богатство.

Кротков (возбуждённо). Ты угадал! Открой мне, Савка, богатый клад, ты ведь знаешь, где они захоронены и как их отчитывать.

 

Кротков наступает на кудесника, тот пятится и, запнувшись, падает на пол.

 

Я тебя пальцем не тронул, ты сам грохнулся.

Савка-бог (поднимаясь с пола). Знаю, что сам. Экий ты, барин, огонёк! Вспыхнул, как порох, а зря: не знаю я ни кладов, ни заговоров. Иди к попам, они кладами ведают, но будь готов, что половину из обретённого тобой богатства они заберут себе.

Кротков. Я хочу своим кладом владеть один. И ты, Савка, врёшь, что не можешь мне подсобить! Хоть ты и не поп, могу тебя за верное слово пожаловать золотым.

 

На ладони Кроткова вспыхивает золотой.

 

Савка-бог. Добро, барин. Золотой у тебя настоящий, как раз тот, по которому можно узнать, дастся тебе клад в руки или нет. Но хватит ли у тебя духа совершить то, что я повелю?

Кротков. Делай своё ведовство, Савка, во всю свою силу!

 

Кудесник достает из мешка небольшой котёл, щепки, разжигает костерок и наливает в котёл воды. Бросает в него корешки, сухие листья.

 

Савка-бог. Давай сюда золотой!

 

Бросает монету в воду, заливает костерок водой, появляется дым.

Кротков кашляет, протирает глаза.

 

Кротков (в сторону). Знаю я эти хитрости. Окатил меня вонью, чтобы я про свой золотой не вспомнил.

 

Кудесник подаёт барину котёл с водой.

 

Савка-бог. Испей, господин. Испей, и тогда будешь знать, дано тебе принять заповедное золото или ты им подавишься.

 

Кротков пьёт отвар.

 

Пей до дна! Пей до дна!

 

Кротков заглядывает в котёл, переворачивает его вверх дном.

 

Кротков. Где мой золотой?

Савка-бог (весело). Эх, барин! О том ли ты подумал? Стоит ли жалеть полено, если нужно согреться? Ты ещё помнишь, что от меня ждёшь?

Кротков. Как можно? Забудь, Савка, про золотой и говори правду.

Савка-бог. Правда… Все ищут правду, но не там, где надо. Правду знает только бог, а мои слова не от него.

 

Пауза.

 

Знай, барин, что в самом скором времени станешь ты неслыханно богат, но не от клада, а от великого человека, который побывает в твоей усадьбе и оставит сундук с золотом и серебром.

Кротков. И что это за великий человек?

Савка-бог (помедлив). Сам государь-анпиратор!

Кротков. Какой ещё государь-анпиратор! Я присягал государыне Екатерине Алексеевне и никому другому!

Савка-бог. Вот беда! А мне помнилось, что ты, барин, знаешь лишь одного господина и присягнул ему, как только явился на свет.

Кротков. Не морочь мне голову, Савка! Говори, кто этот господин?

Савка-бог. Золото. И клад, который ты обретёшь, в анпираторе Петре Фёдоровиче

Кротков. Так он же мёртв. Как он ко мне явится?

Савка-бог. А вот явится и спроси, жив он или мёртв. А теперь садись на стул и жди а я пойду к себе. Не привычен я по барским хоромам  разгуливать.

 

Уходит.

Часть сцены погружается в темноту, которая вскоре под удары метронома начинает рассеиваться. Проступает большой гроб на каменном основании, украшенный императорским девизом и двуглавыми орлами. Кротков, погружённый чарами кудесника в сон, с ужасом взирает, что крышка гроба начинает постукивать, из него слышаться поскрипывание, затем тяжкие вздохи и стоны. Внезапно гробовая крышка съезжает в сторону и из гроба начинает рывками подниматься мертвец в парадном мундире полковника Преображенского полка. Его явно выталкивает кто-то, слышатся чихание, смешок, неразборчивые возгласы. Кротков в ужасе падает ниц, а в гробе уже в полный рост встал стриженный в скобку мужик в рубахе цвета крови, зелёных штанах и смазанных сапогах.

 

Пугачёв. Эй, барин! Хватит мордой елозить по полу. Помоги, поддержи страдальца.

 

Кротков встает на четвереньки.

 

Поддержи, говорю, чтобы не шмякнулся. А я тем временем в успокоилище приберусь, а то тут все тряпки перепутались.

 

Кротков принимает и держит мертвеца.

Пугачёв убирается в гробу.

 

Я подушку взобью, чтобы покойнее лежалось… Так, вроде мягко… Теперь подхватывай его за ноги, а я за плечи возьму. Да не стучи зуба-ми!.. Клади помалу… Вроде ровно лежит… Теперь берём крышку.

 

Накрывают гроб крышкой.

 

Кротков. Такое дело с тобой совершили, а кто ты такой я не ведаю?

Пугачёв. Кто может быть здесь (стучит ладонью по крышке), кроме анпиратора Петра Фёдоровича.

Кротков. Я не про него спрашиваю, а про тебя.

Пугачёв. А я про себя и говорю. Вот я вижу, ты меня не признал, а народ принял всем сердцем.

Кротков. А кто ты есть таков, чтобы он тебя принял?

Пугачёв. Разве ты меня не узнал?

Кротков. По обличию мужик и по выговору, но может ты ряженый?

Пугачёв. Не груби, солдат! Не то двину бровью и улетишь в Петербург, где тебя ждёт, не дождётся долговая тюрьма.

Кротков (опасливо). Я и не знаю, как себя вести с вашим превосходительством.

Пугачёв (насмешливо). А ты гостеприимен. К тебе пожаловало в гости твоё счастье, а ты меня даже присесть не пригласил. Очищенная?

Кротков. Она самая. Извольте, милостивый государь, угоститься.

 

Наливает чарку себе и гостю.

 

Пугачёв. Давненько я не пробовал очищенную. И ты выпей за своё скорое счастье. Одно только мешает, чтобы ты его получил. Ты не узрел во мне своего государя.

Кротков. Как же не узрел? Сразу и узрел, как только ваше величество высунулось из гроба. У меня сердечко и ёкнуло – вот он мой клад!

Пугачёв. Я кладов закопал по России видимо – невидимо! Только ни один из них тебе не нужен.

Кротков. Как не нужен? Много мне не надо, тысяч триста…

Пугачёв. И только то? Но денег у меня в кладах нет. Сыпал я золото бессчётно, когда его имел, и не радовался, голым был – и не горевал.

Кротков (грубо). О каких же кладах ты говоришь?

Пугачёв. Я такие клады по Руси развеял, что мир содрогнётся. Я в каждом мужике посеял догадку, что и он может стать царём.

Кротков. Ты на это сам решился, или кто тебя соблазнил?

 

Пауза.

 

Пугачёв. Это не мне, а богу было угодно наказать Россию через моё окаянство.

Кротков. В чем же твоё окаянство?

Пугачёв. В том, что теперь никогда не будет мира между мужиком и барином, между богатым и бедным.

 

Пугачёв опорожняет чарку.

Раздаётся петушиный крик.

 

Помоги мне вернуться на место.

Кротков. А моё богатство?

 

Пугачёв прячется под мертвецом в гробу.

Раздаётся второй петушиный крик.

 

Пугачёв. Я сейчас сожгу Казань и перейду Волгу на твою сторону. Жди в гости! А теперь поторопись положить крышку поверх гроба.

 

Раздаётся третий петушиный крик.

 

Сцена скрывается во тьме. Когда она рассеивается, Сысой тормошит спящего на кровати барина.

 

Сысой. Будись, господин! Бурмистр с мужиками у крыльца стоят, ждут, что прикажешь им делать.

Кротков. Надоели! Все надоели, без меня и шагу не могут ступить. Пусть идут прочь!

Сысой (кричит в дверь). Идите по работам, барину не до вас!

Кротков. Ты когда сюда зашёл ничего не заметил?

Сысой. Нет, а что я должен был увидеть?

Кротков. Приглядись к полу, может, что найдёшь.

Сысой. Вроде ничего нет. А что должно быть?

Кротков. Там ночью гроб стоял…

Сысой (осеняет себя крестным знамением). Вот блеснуло что-то!

Кротков (нетерпеливо). Дай сюда!

Сысой. Да это кажись золотой!

 

Отдаёт монету барину. Тот её разглядывает.

 

Кротков. Это же мой, который я выпил с дурманным питьём из рук Савки-бога! Как же он из меня вывалился? Ведь я его проглотил…

 

Разглядывает монету, принюхивается к ней. Суёт золотой под нос гайдука.

 

Кажется, пованивает. А тебе как?

Сысой. Воняет отхожим местом.

Кротков. Дурак! Хотя откуда тебе знать, что деньги не пахнут, а золото тем более. Этот золотой – знак того, что клад меня не обойдёт стороной. И теперь мне ведомо, кто меня одарит неслыханным бо-гатством. Неси мою зрительную трубку, с сего часа начнём высмат-ривать мужицкого анпиратора, чтобы он не пробежал мимо усадьбы.

 

Занавес.

 

 

ДЕЙСТВИЕ  ТРЕТЬЕ.

 

Та же, что и во втором действии комната. В ней светло. Кротков стоит возле окна и в подзорную трубу оглядывает окрестности усадьбы. Возле другого окна стоит  Сысой и в бумажную трубку оглядывает всё вокруг.

 

Кротков. Вторую неделю торчу у окна, все глаза проглядел, но анпиратор, как в воду канул. Пять дней назад пришло известие, что он, спалив дотла Казань, перекинулся через Волгу на нашу сторону, а его всё нет. Пусто вокруг, даже разбойничьи ватаги куда-то запропали. Или к своему царю убежали? Беда с нашим народом! Стоит его поманить счастьем, так он становился бешеным, будто белены обожрался… Сысой! Что у тебя?

Сысой. Пусто! Хотя нет…

Кротков. Что затих?

Сысой. Обознался. Думал всадник, а это корова с телком.

 

Пауза.

 

Кротков. Если я здесь клада не добуду, то в Казань поеду. Там в страхе перед Пугачёвым богатые люди все свои зажитки в землю позакапывали, а сейчас после пожара много кладов осталось бесхозными. К тому же анпиратор к дворянам неровно дышит, ни одного не пропускает мимо, благословляет пеньковой удавкой или камнем на шею – и в воду.

Сысой (возбуждённо). Кто-то пылит, на коляске, а за ним десятка два вершных людей.

 

Кротков перебегает к Сысою, отталкивает его и приникает к подзорной трубе.

Кротков. Это не гусары. Ага!  Торопись встречать гостя, Сысойка! Скоренько подай очищенной и закуску. Может быть Кузьма Платоныч поведает, куда подевался мой кладодатель Емельян свет Иванович?

 

Сысой уходит. Слышатся шум от подъехавшей коляски и многих людей.

 

Может, я зря радуюсь приезду исправника? Он – власть, а от неё на Руси ни кому покоя нет: ни мужику, ни барину.

 

Входит исправник, крестится на образа.

Затем с распростёртыми объятиями идёт к хозяину.

 

Кузьма Платонович. Пришёл час дворянству подняться на защиту отеческих очагов от взбесившихся рабов. Получено благословение от нашей дражайшей казанской помещицы на создание дворянского ополчения.

Кротков. Что за казанская помещица?

Кузьма Платонович. Разве тебе неведомо, что государыня ещё полгода назад объявила себя казанской помещицей.

Кротков (показывает на окно). А эти, там, ополченцы?

Кузьма Платонович. Подобрались мои погодки, ветераны Семилетней войны с пруссаками. И не кривись! Мы ещё крепко сидим в седле. Мужичьё от одного нашего крика разбежится.

Кротков. Я к вам по возрасту не гожусь.

Кузьма Платонович. Ещё как годишься! Молодёжь нам нужна, чтобы было кому рубиться впереди, в авангарде.

Кротков. Спасибо за честь, но я даже в ополчение негоден.

Кузьма Платонович. Это ж почему?

Кротков. Я хворый и сейчас в отпуске из полка как раз по этой причине.

Кузьма Платонович. По твоему виду никак нельзя сказать, что ты исхворался. Глаза блестят, во все щёки румянец. Да тебе место в первой гвардейской роте.

Кротков. Я не вру. Полковой лекарь определил мою хворь как… (задумывается) да вспомнил: анурезус.

Кузьма Платонович. А это ещё что за хвороба такая? Или ты в своём полку научился на латыни уходить от прямых вопросов?

Кротков. Другими  словами, вы  требуете, чтобы я предъявил своё свидетельство о болезни. Но по какому праву?

Кузьма Платонович. В этом уезде права устанавливает воевода и я. Я ваших дворянских прав не ущемляю. Но Казанская губерния находится на особом положении. Посему извольте предъявить документ.

 

Кротков начинает искать свидетельство.

 

Кротков. Не ожидал от вас, Кузьма Платоныч такого недоверия. А ещё сказывали, что на руках меня держали, когда я младенцем был.

Кузьма Платонович. Я вовсе не зверь, я могу войти в ваше положение, если свидетельство затерялось, скажем, за десять империалов.

 

Сысой приносит на большом подносе угощение и ставит на стол.

Кротков наконец находит свидетельство и подаёт исправнику.

 

Кротков. Извольте удостовериться. Вот подпись полкового врача.

Кузьма Платонович. В этом пункте мы нашли ясность, но дальше такие потёмки, что я прошу предъявить отпускное свидетельство из полка.

Кротков. Вот вам отпускное, но скажите, отчего у вас такое ко мне подозрение образовалось. Я безвыездно живу в своей деревне, и даже не предполагаю, что над моей головой расходились тучи.

Кузьма Платонович. Как я предполагал, и с отпуском у вас всё в порядке.

Кротков (весело). Тогда прошу к столу!

Кузьма Платонович. Туда же зовёт меня мой желудок, но времени у меня в обрез. А вопрос, который я вам сейчас задам может вам не понравиться.

 

Достаёт из кармана газету.

 

Вы, господин Кротков, оказывается, весьма известны в России. Конечно, не так широко, как самозванец, но достаточно, чтобы внушить страх своему соседу Олсуфьеву.

Кротков. Клянусь, я этого болвана в глаза не видел!

Кузьма Платонович. Он вас тоже не видел, но на вашу беду усердный читатель всего, что только, ни попадает ему в руки. С некоторых пор Олсуфьев почитает меня как благодетеля и, прочитав в «Полицейской газете» о ваших похождениях в Петербурге, счёл нужным поделиться своим открытием со мной.

Кротков (подрагивая). И что там обо мне пропечатано?

Кузьма Платонович. А вы полюбопытствуйте.

 

Подаёт газету.

 

Кротков (читает). Объявленый в розыск… Всем полицейским властям империи надлежит задержать, заковать в ручные кандалы и перепроводить в Петербург…

Кузьма Платонович. Запомните в ручных кандалах, а неспокойных заковывают и в ножные железа.

Кротков. Числящегося в отпуску солдата гвардии Степана Кроткова.

Кузьма Платонович. Ну-с, и что вы на это, молодой человек, скажите?

Кротков. Скажу то же, что и вы: десять империалов.

Кузьма Платонович. И вступаете в ополчение!

Кротков. Ни в коем разе! Я хвор и освидетельствован полковым врачом.

Кузьма Платонович. Добро, пусть будет по-вашему. Несите деньги, а я наполню чарки очищенной.

 

Кротков отдаёт кошелёк исправнику, тот его кладёт на стол.

 

Хороша очищенная! И кошелёк хорош! Однако денежки любят счёт.

 

Высыпает из кошелька монеты.

 

Один к одному, все десять. Говорят, что я непочтительный грубиян. (Берёт монету). А вот к этому империалу я испытываю почтение, гораздо большее, чем даже к воеводе. Потому полон к нему почтительного восторга, что он – золото! А золото, Степан Егорович, это генерал-аншеф всех денег: и серебряных и медных и особливо бумажных.  Я их не признаю,  хотя их изволила ввести в обращение

своим именным указом сама государыня.

Кротков. Чем же ассигнации хуже других денег? Я получал ими в полку жалование, бывало, выигрывал их в карты и тратил без всяких помех.

Кузьма Платонович. Бумажные деньги в России не приживутся. Эти империалы как близнецы, а каждая ассигнация имеет свой нумер. Теперь за каждой ассигнацией правительство сможет присматривать, каким путём она переходит из рук в руки. Все приказные люди отказываются брать взятки бумажными деньгами, стало быть, многие вопросы не решаются. Это для управления государством не меньшая беда, чем Пугачёв.

Кротков. Однако ассигнации ходят по большей части в Петербурге.

Кузьма Платонович (берёт империал). Сей господин генерал-аншеф лихо ведет в бой полки. По войне с пруссаками знаю. У солдата всегда три задумки: выжить в бою, поразить неприятеля и разжиться: вестимо золотом. В чистом поле солдат воюет с прохладцей, но если за неприятелями имеется городок, где можно будет пустить на ветер пух-перо из перин и подушек, тогда у солдата сразу прибавляется силы и удали.

Кротков. Ужели наши гренадёры такие озорники, чтоб требушить немецкие подушки и перины?

Кузьма Платонович. Немцы надеялись сберечь в них свои талеры, но наш солдат догадлив, мигом раскусил, где надо искать золото.

Кротков. Никогда бы не подумал, что немцы такие дурни! Но от гренадёров сейчас и нашим помещикам не поздоровится, солдаты мимо денег не пройдут. Да и злодеи за тем же громят усадьбы.

Кузьма Платонович. В бунте пойдут прахом многие имения. Кто-то потеряет всё, а кто-то обогатиться. Только одна есть помеха служивому в обретении счастья.

Кротков. У него в руках ружьё, что может ему помешать?

Кузьма Платонович. В Германии у каждого мужика можно найти в избе серебро и даже золото, а у нас среди народа в большом ходу только медные деньги. Сколько сможет солдат унести на себе, если ему надо не расставаться с ружьём, свинцом, порохом, провиантом, шинелью? Не больше десяти фунтов, а это всего четыре рубля.

Кротков. Наш солдат и пуд легко будет носить.

Кузьма Платонович. С пудом меди на спине он много не навоюет. Всякий мужик из него дубиной мигом дух вышибет. А цена медному пуду – шестнадцать рублей.

Кротков. Конечно, это не клад, если этой меди даже рогожный куль.

Кузьма Платонович. В воеводской избе в денежном погребе лежат несколько возов медных денег.

Кротков. Их, кажется, хранят в дубовых бочонках.

Кузьма Платонович. Мужицкий царь в каждом уезде сыпет медные деньги народу, и всё равно, сказывают у него их обоз в сто телег.

Кротков. Если мне такой клад попадётся, даже не подумаю его брать.

Кузьма Платонович. Стало быть, брезгуете медью? Тогда отдайте её своему гайдуку. А мужик медь любит, поскольку она тяжёлая, даже один пятак за пазухой внушает владельцу, что он не бедняк, а справный крестьянин.

 

Входит Сысой.

 

Кротков. Говори, что там?

Сысой. Дворяне садятся на коней. С горы кричат, что видят государево войско.

Кузьма Платонович. У вас есть всего миг, чтобы собраться и последовать за мной.

Кротков. Я знаю, где спрятаться. Счастливого пути!

 

Исправник уходит. Доносятся крики и конский топот.

 

Лезь, Сысой, на крышу и смотри, когда появится анпиратор!

Сысой. Бегите, барин! Пугачёв всех дворян вешает без разбору.

Кротков. Я не дурак, чтобы бежать от своего счастья. И подай сюда хлеб-соль. Скажи слугам, чтобы ко мне не совались, когда я буду беседовать с гостем.

 

Сысой уходит. Кротков вынимает из сундука деньги, запускает руку в кошель и достает горсть монет.

 

Только серебро и золото. Где же медь? Значит, отец дураком не был, собирал серебро и золото. А вот исправничий генерал-аншеф – империал. Полтина серебром потянет на унтер-офицера. А вот и медный пятак, этот только в солдаты годится.

 

Подбрасывает монету на ладони.

 

Таким и убить можно. Беда будет, если Пугачёв мне оставит одну медь. На рубль идёт два с половиной фунта меди, а на тысячу рублей? (Считает на пальцах). Это в тысячу раз больше – все 160 пудов меди. А на сто тысяч рублей? На миллион? Этой медью можно забить весь этот зал, до потолка.

 

Пауза.

 

Пугачёв не дурак: если он побежит, то вперёд всего бросит медные деньги, а золото и алмазы прихватит с собой. Мне от него надо не меньше трёхсот тысяч, а это три тысячи бочек меди! Вот сейчас анпиратор явится, оставит мне свой медный обоз, куда я спрячу такую прорву бочек?.. Хорошо, пусть спрячу, но потом, как мне их тратить? Только звякну пятаком о пятак, как дядюшка Парамон Ильич прибежит, прихватив с собой исправника, за ними воевода примчится и свою траченную молью племянницу привезёт мне в жёны.

 

Шум за окном. Крики.

 

Что, Сысойка, видно царя-батюшку?

Сысой. Прятались бы вы, мужики, по запечьям, а то неровен час, попадёте казакам под горячую руку. А они мужиков, страсть как не жалуют.

 

Шум усиливается. Слышны конский топот и ружейная стрельба, колокольный звон.

 

Вбегает Сысой с хлебом-солью в руках.

 

Кротков. Где анпиратор?

Сысой. Уже церковь миновал. Сейчас будет.

Кротков. Разглядел, какой он из себя?

Сысой. Всего его в зрительную трубу высмотрел сверху донизу:

шапка на нём соболья, с кистью, красный кафтан вышит золотом, штаны жёлтые с синими полосами, сапоги сафьяновые, синие с красной оторочкой, конь под анпиратором чисто белый, в серебряной сбруе.

Кротков (спохватывается). Пугачёв уже здесь, а я своё золото на столе забыл!

 

Прячет кошелёк в печь. В комнату два казака вносят сундук.

 

Ребята! А где сам его величество?

Казак. Не твоего ума дело!  Ищи мыло, оно тебе скоро понадобится.

Кротков. Зачем мыло?

Казак. Для себя верёвку намылить, чтобы помягче было.

 

Уходят.

 

Кротков. Сысой! Открывай подпол, я туда прыгну. Верно казак сказал: не клад мне будет от Пугачёва, но удавка.

Сысой. Здесь, барин, подпола нет. Бери хлеб-соль и ожидай своей участи.

 

Кротков берёт блюдо с караваем и встаёт напротив дверей.

Входит Пугачёв. Отыскав глазами иконы, крестится.

 

Пугачёв. Чудо великое! Кажись, сам здешний барин встречает меня хлебом-солью. От попов я хлеб-соль имел, даже от епископа, а вот от дворянина – впервые. Ну, спасибо, ну, угодил.

 

Принимает хлеб-соль согласно обычаю.

 

Пора бы нам и познакомиться. Ты знаешь, кто я таков?

Кротков. Как не знать, ты – его анпираторское величество. А я – здешний помещик Кротков.

Пугачёв (удивлённо). Кротков. Я ночевал в деревне, где помещик – тоже Кротков.

Кротков. Это мой дядюшка Парамон Ильич.

Пугачёв (крестится). Царствие ему небесное.

Кротков (дрожливо). С ним что-то случилось?

Пугачёв. С ним случилось то, что и должно было случиться с дворянином, который мне повстречался.

Кротков. Ты что, лишил его жизни?

Пугачёв. Зачем государю заниматься грязным делом? Махнул (достаёт платок) платком и твой дядюшка до сих пор висит на осокоре возле своего дома.

 

Подаёт знак Кроткову приблизиться.

 

Я гляжу, смерть дядюшки тебя не огорчила. Почему?

Кротков. Не могу же я огорчаться тем, что стал богаче на триста мужицких душ и пятьсот десятин чернозёма.

Пугачёв. А ты не прост, очень не прост. Может отправить тебя следом за дядюшкой? (Задумывается). Нет, не могу. Вертится в голове, что мы с тобой как-то встречались. Но вспомнить точно не могу, мешает гроб, вернее, крышка гроба…

Кротков. Здесь это и было.

Пугачёв. Где здесь?

Кротков. Вон там ближе к печке ты явился мне из царского гроба.

Пугачёв (оглядываясь вокруг). Ведь и точно – я здесь побывал. Запах помню, тонкий запах дерьма.

Кротков. Царское место на крыльце, вот и пованивает. Сысойка! Ну-ка мигом нарви молодой полыни и накидай погуще в нужник. (Пугачёву). Промашка вышла, твоё анпираторское величество, не доглядел.

 

Сысойка уходит.

 

Не изволишь угоститься очищенной?

Пугачёв. Опасно мне хмельным быть. Граф Меллин с гусарами идёт за мной по пятам. А у меня обоз. Ты, кажется, ждёшь от меня клада, так бери, сколько хочешь денег. Бери десять бочек… Вижу по глазам – тебе этого мало. Бери пятьдесят. И этого мало?

Кротков. Мне надо триста тысяч рублей. А это три тысячи дубовых бочонков с медью.

Пугачёв. Ну, ты брат, раскатал губищу! Впрочем, хвалю. Но столько меди у меня нет. И не поглядывай на сундук. Всё, что в нём есть, не про твою честь!

Кротков. Слух был, что твоё величество крепко обогатилось на демидовских заводах.

Пугачёв. Я богатством не интересуюсь. Этим у меня министр финансов ведает.

Кротков. Жалко, что так. А я в большой надежде был на тебя.

Пугачёв. Бери медь, хоть всю.

Кротков. Меди не надо.

Пугачёв. Вот не берёшь. Чем же мне у тебя одолжиться?

Кротков. Я тебе отдам всё, что есть.

Пугачёв. Мне много не надо. Бегу от Казани без продыху. В бане три недели не бывал. Нижние штаны на мне сопрели. У тебя нет лишних?

Кротков (суетливо). Как нет такой малости! Есть и не одни.

 

Начинает выбрасывать одежду из укладки.

 

Вот нашел, шёлковые. Родитель с войны привёз, видно разоболок какого-то немца.

 

Пугачёв снимает кафтан.

 

Мне может выйти?

Пугачёв. Чего ради? Ты что голого мужика не видел?

 

Входит Сысой.

 

Кротков. Всё сделал как надо?

Сысой. И лавку с дырой, и пол засыпал мелкой полынью.

 

Пугачёв бросает своё грязное бельё на стул.

Надевает шёлковые штаны.

 

Пугачёв. А немцы совсем не сглупа носят шёлковые нижние штаны. Они приятно холодят ноги, будто я их только что помыл и пропарил.

 

Крики в окно, ружейные выстрелы.

Пугачёв выглядывает в окно.

 

Что стряслось?

Первый голос. Гусары! Окружают! Спасайся, государь!

Второй голос. Падай прямо из окна на моего коня, батюшка, и спасайся!

 

Пугачёв вываливается в окно.

Крики и перестрелка усиливаются.

 

Кротков. Ну-ка глянь, Сысойка, что там?

 

Гайдук уходит. Кротков бросается к пугачёвскому сундуку, пытается открыть, в гневе ворочает его с боку на бок.

Вбегает Сысой.

 

Сысой. Гусары гонят анпиратора к Суре.

Кротков. А что в доме и вокруг него?

Сысой. Пусто. Дворовые девки разбежались кто куда, старики и старухи спрятались по запечьям.

Кротков (сердито). Быстро найди мне топор! А людишки мне не нужны, разбежались и пусть, они сейчас моему делу помеха.

Сысой. На что тебе, барин, топор?

Кротков. Неси, болван, скорее!

 

Сысой уходит.

Кротков начинает вокруг сундука приплясывать, затем останавливается.

 

Анпиратор дурак, имея такой сундук, можно получить всё, что пожелаешь, даже в Турции. Далась ему мужицкая воля, жил бы себе в свое удовольствие и горя не ведал.

 

Задумывается.

 

Но почему Пугачёв так легко потерял свой сундук. Он – продувная бестия. Может, в сундуке золота и нет? Может анпиратор с умыслом выставляет его всем напоказ, а сам уже захоронку сделал, и меня приманил ложным кладом, чтобы увести от настоящего богатства.

 

Входит Сысой. Кротков вырывает у него топор.

 

Возьми ружьё и стой у дверей. Всех, кто сунется, стреляй!

 

Сысой берёт ружьё и выходит.

 

Жаль не знаю, как отчитывать клады. Прочту «Отче наш», это молитва самого Господа.

 

Кротков читает молитву, затем сбивает замок, открывает крышку.

 

Тьфу! Анпиратор бережёт всякую дрянь.

 

Выбрасывает тряпки. В сундуке вспыхивает сияние от скопища золотых монет и алмазов.

 

(Восхищенно). Боже, я ослеп, я ничего не вижу!

 

Закрывает крышку сундука.

 

Надо заслонить солнце в окне.

 

Прикрывает шторой часть окна.

Стук в дверь. Кротков замирает.

 

Сысой. Барин, ты живой?

Кротков. Я тебе велел сторожить дверь, что ты в неё ломишься?

Сысой. Тут такое диво, барин, что ума не приложу, как сказать.

Кротков. Говори прямо и просто, как своей бабе. Говори и проваливай!

Сысой. Барин, Корней говорит, что государевы люди оставили более десятка возов.

Кротков. Эка невидаль! И ты меня, дурак, потревожил ради этого?

Сысой. Возы-то не пустые! На них дубовые бочки и Корней говорит, что это казна.

Кротков (в сторону). Чёртов анпиратор. Так-таки пожаловал меня медью. Что теперь с ней делать? (Громко Сысою). Беги с Корнеем на гумно, укройте возы снопами и никому ни слова, даже своей бабе, если не хочешь потерять башку.

Сысой. Кто же дверь будет сторожить?

Кротков (громко) Делай, что велено!

 

Возвращается к сундуку. Открывает крышку, рассматривает богатство.

 

Вот это клад, так клад! Всем кладам клад! Полуимпериалы, импе-риалы, золотые цепи, браслеты, кольца, серьги, драгоценные пояса и ожерелья, пряжки, броши, блюда из чистого золота, чарки, чашки…

 

Открывает берестяной туес.

 

Драгоценные камни! Алмазы и другие, как назвать, не знаю. Ужели это всё моё! Конечно, теперь это все моё! Теперь я богат, почти так же богат, как Демидов! Но Демидову дал богатство Пётр Великий, а я получил его из рук вора, предателя Емельки Пугачёва. Моё богатство ненадёжно. В любой миг его могут отобрать, а меня сослать в Сибирь, в какой-нибудь Читинский уезд.

 

Кротков выбегает в соседнюю комнату, возвращается с несколькими рогожными кулями. Начинает нагружать их кладом.

 

Надо поспешать. В любой час может кто-нибудь явиться: самое опасное, если анпиратор оторвётся от гусар и нагрянет сюда. Граф Меллин тоже головорез, он гонится за Пугачёвым, чтобы лишить его золота, а уж потом скрутить ему руки.

 

Начинает нагружать второй мешок.

 

А разве исправник Кузьма Платоныч не такой же душегуб? Ловко облегчил меня на десять империалов. Шутка сказать сто пятьдесят рублей золотом. Этот может тайком прокрасться в дом и задушить меня во сне.

 

Пробует поднять мешок.

 

Этот тяжеловат будет.

 

Берёт третий мешок.

 

Куда я это всё спрячу? Везти в лес, копать там яму, запоминать возле какого дуба спрятал клад – хлопотно и опасно. Вдруг кто-нибудь подсмотрит, тот же Савка-бог? Он неведомо где шныряет. Может сейчас в окошко подглядывает.

Стук в дверь.

 

Я занят!

 

Утаскивает волоком мешки в укрытие. Закрывает сундук. Подходит к двери.

 

Отзовись!

Сысой. Это я, барин.

 

Кротков отпирает дверь.

 

Все возы втащили между двух скирд и завалили снопами.

Кротков. Разбитых бочонков не было?

Сысой. У одного днище лопнуло, я дыру соломой заткнул, а пятак принёс тебе.

 

Подаёт монету.

 

Кротков. Что же вы этот разбитый бочонок не взяли себе?

Сысой. Как можно, барин. Эти деньги не наши.

Кротков. Анпиратор их мне подарил. Возьмите из скирд по два бочонка и пользуйтесь богатством.

Сысой. Нет, господин, мне этих денег не надо. Проведает о них моя баба, так замучает расспросами. Да и на что мне деньги? За тобой я живу, как у Христа за пазухой.

Кротков. Надо вернуть эти бочки с медью казне.

Сысой. Не делай этого, барин! И себя погубишь, и нас!

Кротков. Это чем же погублю?

Сысой. На эти бочки, как комары, накинутся приказные крючки, начнут розыск, а главное не поверят, что ты не утаил золото. Ведь государь брал не только медь, но и золотые монеты. Сыщики из мужиков выбьют на тебя улики, и тогда возьмутся за тебя.

Кротков. Что за страсти ты ворожишь, Сысой! Я эту медь не знаю и знать не хочу!

Сысой. Тебя про неё и не спросят.

Кротков. Чем же я тогда их заинтересую?

Сысой. Сыщиков в первую очередь заинтересует, куда подевалось золото из этого сундука?

Кротков. Если ты так догадлив, так бери сундук и утопи в пруду.

 

Сысой заглядывает в сундук.

 

Сысой. В нём еще добра полно.

Кротков. Что там? Золотые черепки. Ссыпь их в мешок.

 

Сысой ссыпает остатки клада в мешок, который держит барин.

Затем уносит сундук.

 

До сих пор моей удачей владел анпиратор. Под его присмотром я получил всё, что желал. Теперь мне надо, чтобы он указал, где надёж-но спрятать богатство. Что это? Дурак Сысойка ушёл, а дверь-то открыта.

 

Делает несколько шагов к выходу.

 

Говорит, полыни наложил на царское место, но всё равно пованивает… Ах, какой я балда! Мешки надо кинуть в дыру отхожего места. Лучшей захоронки кладу не найти.

 

Кротков в два приёма уволакивает мешки.

 

Темно там, ни зги не видать. Чем-то надо посветить.

 

Подходит к образам. Крестясь, берёт лампаду и уходит.

Входит Сысой.

 

Сысой. Вот беда: потерял барин от клада голову. И всё от того, что не женился. Была бы у него жена, детишки, семь раз бы подумал. А тут – бах! Клад в охапку, и рад. Как бы государево золото не задавило его до смерти.

 

Входит Кротков. Ставит лампаду на божницу. Крестится.

 

Кротков. Что в усадьбе? Все ли живы?

Сысой. Гусары трёх мужиков зарубили и старуху.

Кротков. Старуха им чем помешала? Она, конечно, не в счёт, но утрата трёх мужиков для меня убыток. Кто его возместит?

Сысой. Анпиратор тебе оставил много бочонков меди, возьми оттуда.

Кротков. Может, ещё присоветуешь, как потратить деньги?

Сысой. Ты и сам это знаешь. Но не забудь обновить церковь, в неё уже боязно заходить, того и гляди рухнет.

Кротков. Мне батюшка завещал с попами дружбу не водить. Он не потворствовал корыстолюбию: больше чарки вина и трёх копеек за молебен не жаловал.

Сысой. Церковь нужна не только попу, но и крестьянам.

Кротков. Я к меди не прикоснусь. И тебе не советую. Она есть не просит. Пусть себе лежит в скирдах и ждёт своего часа.

 

Неподалеку раздаётся собачий лай.

 

Зябко как-то. Иди, Сысой, погляди всё ли в доме заперто.

 

Сысой открывает дверь и падает навзничь. В комнату врывается Фирска и вооружённый топором мужик, который бросается к столу и хватает кошель с деньгами. Кротков пытается отобрать его у злодея.

 

Ты что, кромешник, надумал! Мой батюшка собирал эту казну, копейку к копеечке, всю жизнь!

 

Мужику помогает Фирска и добыча оказывается у него.

 

Фирска. Копейку к копеечке говоришь? Но были и рубли. Моего брата Ваньку твой папаня продал за четвертную. Мать ему слезами сапоги вымыла, а он её велел сбросить с крыльца.

Кротков. Я этих дел не знаю. Я же тебя не обидел, а сын за отца не отвечает.

Фирска. Будет врать! Откуда грехи среди людей завелись, как не от наших прародителей – Адама и Евы.

Кротков. И ты явился мне за них отомстить?

Фирска. На тебе грех более тяжкий.

Кротков. Согласен наперёд, что грешен, но я никого жизни не лишал.

Фирска. Ты покусился на святое!

Кротков. Знать не знаю, ведать не ведаю.

Фирска. Ты украл государеву казну!

Кротков падает на колени в сторону икон.

 

Кротков. Святый Боже, Святый Сильный! Внуши этому дураку, что я не мог покуситься на государеву казну, поскольку в глаза её не видел.

Фирска. Хватит юлить!

 

Поднимает барина за шиворот с пола. Бьёт его кулаком в живот.

 

Кротков. Чем я тебе не угодил? Что ты на меня взъелся?

Сысой. Отпусти барина. Он правду говорит.

Фирска. А ты, кротковский баран, откуда знаешь, что – правда?

Сысой. Я сегодня от него весь день не отходил, и казны не видел.

Фирска. Может ты и государя не видел?

Сысой. Как не видел? Я, чай, не слепой.

 

Фирска бьёт Кроткова.

 

Фирска. Если не откроешь место, где спрятал казну, забью до смерти!

Кротков. Креста на тебе нет!

Фирска. На мне-то он есть, а у тебя точно креста не будет. Я тебя забью и утоплю в самом глубоком омуте.

Кротков. А ты не боишься, что я своих дворовых людей кликну?

 

Фирска хватает барина за грудки.

 

Фирска. Я только единожды боялся, когда первый раз человека жизни лишил. Ждал, что бог вот-вот покарает меня за душегубство. Но господу не до меня было: государь в тот час сразу три десятка дворян вздёрнул на виселицу. Теперь кричи! Кричи, говорю!

Кротков. У меня голоса нет. Вечор холодного молока испил.

Фирска (кричит). Эй, дворня! Ну-ка сюда, спасать барина! Он вам за это волю даст! (Прислушивается). Ни звука. Я бы хотел, чтобы они прибежали. И знаешь почему?

Кротков. Не ведаю.

Фирска. Я бы им велел всем до одного вооружиться, скалками, пестиками, поварёшками и забить тебя до смерти. Теперь ты знаешь, чьё слово сильнее – твоё или моё.

Сысой. Ты, Фирска, лучше бы меня изуродовал, чем барина.

Фирска. Это почему так?

Сысой. Барину надо жениться. Кто же за него пойдёт, если ты его здоровья лишишь?

Фирска. Стой там и не вякай! А с тобой барин я не шучу. Поставлю босым на огонь, и всё расскажешь!

Кротков. А ведь ты, Фирска, добра не помнишь. Я мог забить тебя до смерти, но отпустил на все четыре стороны.

Фирска. Если бы я это забыл, то тебе давно бы не жить. Я обходил стороной твою усадьбу, но сегодня сведал, что ты, лиходей, покусился на государеву казну. А за неё многой мужицкой и барской кровью плачено. Клади руки на стол!

Кротков. Что ты надумал?

Фирска. Я тебя три раза спрошу про казну. За каждое «не ведаю» будем отрубать по пальцу. Стерпишь – отрубим голову.

Сысой. Не дам уродовать барина. Подавись Фирска этими бочками!

Фирска (проникновенно). Ну-ка шепни, Сысоюшка, где спрятана казна?

Сысой. Отпустите барина и скажу.

Фирска. Мне как-то не с руки с тобой рядиться, но будь по-твоему. Ступай барин!

Кротков. Я здесь побуду.

Фирска. Вольному – воля, спасённому – рай! Говори, Сысой, где казна?

Сысой. На гумне завалена снопами между скирдами.

 

Фирска хватает Сысоя за рукав.

 

Фирска. Веди нас к тому месту, а барину мы ноги свяжем, чтобы не убежал.

 

Разбойники связывают Кроткова и уходят.

 

Кротков. Господи? Ужели пронесло? Святый Никола, отведи от моей головы смерть, я тебе клянусь, что пятиглавый в твоё имя храм выстрою и потом за молебен буду давать целковый, а не три копейки, как мой родитель!

 

Пытается освободиться от пут.

 

Я, дурень, совсем зря клял Пугачёва за бочки с медными деньгами. Думал, они меня погубят, а выходит – спасли. Анпиратор навязал мне медь, чтоб она закрыла ворам дорогу у настоящему золотому кладу. И Сысойку надо наградить за верность барину. Фирска забил бы меня до смерти, но гайдук меня заслонил. Я ему этого не забуду и подарю свою енотовую шапку, пусть донашивает, за свою храбрость.

 

Пытается освободиться. Кричит во весь голос.

 

Люди! Караул! Спасите!

 

Слышатся голоса.

 

Люди на помощь!

 

Кузьма Платонович. Да тут двери настежь!

 

Входят исправник, Сысой, за ними дворяне-ополченцы ведут связанными Фирску и его ватажника.

Сысой освобождает барина от пут.

 

С тобой, Степан Егорович, жить не соскучишься. Твоя усадьба чем-то крепко притянула к себе Пугачёва. С какого-то рожна, он не пошёл прямиком на Алатырь. Нет, сделал крюк в тридцать вёрст, чтобы забежать к тебе.

Кротков. Мы с ним давние приятели.

Кузьма Платонович (грозит пальцем). Со всем, что касается самозванца, шутить опасно.

Кротков. Причём здесь я? Анпиратор почти два года по гостям ходит. То к казакам, то в Оренбург, то к Демидовым, то в Казань. Вот, улучил час, и ко мне заглянул. Да что толку? Сегодня двое его ребят прибежали и требовали от меня невесть что.

Кузьма Платонович. Эти, что ли?

Кротков. Спросите их сами. А я хочу одного: забыть их навсегда.

Кузьма Платонович. Такая малость вполне в нашей власти.

Кротков. Вот и поступайте с ними, как вам заблагорассудится.

Фирска. Требуем честного суда. Вор Емелька Пугачёв поманил нас посулами мужицкой воли, и мы соблазнились.

Кузьма Платонович. Ты знаешь, Степан Егорович, где я захватил злодеев?

Кротков. Я сегодня из дома не выходил. Откуда  мне знать, что вокруг деется?

Кузьма Платонович. Они на твоём гумне рылись в медных пятаках, как свиньи в навозе. Тому есть главный свидетель, твой гайдук.

Сысой. Фирска с друзяком пытали барина, требуя от него воровскую казну. Пришлось показать, где она спрятана Пугачёвым.

Фирска. Мы не медь искали, а золото, которое как сквозь землю провалилось.

Кузьма Платонович. Искали золото, а нашли верёвку. Сейчас вас вздёрнут на воротах. Но мне важно знать мнение твоего хозяина, раб Фирска! (Кроткову). Как вы относитесь к моему приговору?

Кротков. Я против смерти.

Кузьма Платонович. Вы против казни только в этом случае, или в принципе?

Кротков. Нет у меня ничего, кроме этого имения, какие ещё принципы. Принципы могут быть у того, кто завладел миллионом. А я после налетчиков остался гол как сокол? Где мой кошель, Фирска?

Фирска. Им завладел исправник.

Кузьма Платонович (своим людям). Живо хватайте разбойников и обоих на ворота

 

Дворяне-ополченцы выводят ватажников из комнаты.

 

Кротков. Кузьма Платоныч! Как можно? Я разорён!

Кузьма Платонович. Будет хныкать. Твой кошель цел. И ты должен отблагодарить меня, что я его успел выхватить у злодеев.

 

Подаёт кошель.

Кротков. Но он наполовину пуст.

Кузьма Платонович. Вы, господин Кротков, готовьтесь к вызову в Следственную комиссию.

Кротков. В чём меня обвиняют?

Кузьма Платонович. В подозрительной связи с самозванцем. И не размахивайте кошелём. Они вам ещё пригодятся для разговора с генералом Павлом Сергеевичем Потёмкиным.

Кротков. С князем Потёмкиным?

Кузьма Платонович.  Нет, это его родственник, но слышно, крут нравом, ох, и крут!

 

Уходит.

 

Кротков. Вот уж никогда не подумал, что в России быть богатым опасно. Мне казалось, что деньги – это всё. Но здесь можно в любой миг лишиться состояния. Я знать не хочу никакого генерала Потёмкина. Если исправник ополовинил одним махом мой кошель, то Потёмкин раззявит хайло на всё мое золото.

 

Пауза.

 

Как жаль, что я не могу забрать свой клад и тотчас уехать в Европу. Там всё надёжнее: нет ни Пугачёвых, ни Потёмкиных – культура1 Там, говорят, каторжники живут лучше, чем симбирские дворяне. Но как уедешь, когда все дороги полны разбойников и солдат, которые мимо себя не пропускают ни одного человека и повозки, чтобы не вывернуть их наизнанку? Мне надо спрятаться на год в Москве, у тётушки. Пугачёва повесят, а я прихвачу свой клад и уеду во Францию. Куплю рыцарский замок, десять квадратных вёрст виноградников и померанцевых рощ. Во Франции забуду на каждый чик оглядываться, там человеку с деньгами воля, почёт, уважение, а не волчьи взгляды крестьянишек…

Сысой! Закладывай коляску! Мы сейчас же едем в Москву!

 

 

Занавес

 

 

Эпилог

 

Рабочий кабинет государыни. Екатерина Алексеевна сидит в кресле и перелистывает страницы книги. Перед ней почтительно стоит генерал Павел Сергеевич Потёмкин.

 

Екатерина Алексеевна. Господин Вольтер не забывает нас своим вниманием. Вот новое переиздание своего «Кандида» изволил преподнести, а с ним и письмецо: фарнейского затворника интересует маркиз Пугачёв. К чему бы это?.. То, что Россия одолела Турцию, прошло мимо его внимания. Бунт на Поволжской окраине вызывает у философа прямо таки болезненный интерес.

Потёмкин. Вольтер уязвлён, что лишён всякого влияния на политику Франции, и ваша к нему приветливость лишила писателя осторожности.

Екатерина Алексеевна. Ты верно угадал, Павел Сергеевич, моё мнение. Ясно, Вольтер прислал мне книжку с намёком, чтобы я последовала философии Панглоса: «Всё, что не случается, всегда к лучшему». К какому лучшему для России явился Пугачёв? Может это известно тебе, генерал, из твоих задушевных бесед с разбойником?

Потёмкин. Из допросов Емельки, ваше величество, я понял только одно – его подлый дух. Он есть худшее для дворянства зло, которое можно только выдумать. И не дай бог, чтобы в России когда-нибудь повторились подобное.

Екатерина Алексеевна. Степан Иванович имеет особливый дар обращаться с простонародьем. Он доносит, что маркиз Пугачёв вообразил, будто ради его храбрости я могу его помиловать, что будущие его заслуги заставят нас забыть о его преступлениях.

Потёмкин. Обер-секретарь Тайной канцелярии его высокопре-восходительство господин Шишковский донёс вам, ваше величество, совершенную правду: злодей вздумал надеяться на помилование.

Екатерина Алексеевна. Как же это вы узнали?

Потёмкин. Пугачёв несдержан на язык. И неоднократно объявлял об этом своим гостям.

Екатерина Алексеевна. Разве у маркиза Пугачёва в камере Монетного двора есть приёмные дни?

Потёмкин. Особое  совещание  постановило открыть к Пугачёву свободный доступ благородной публики и мещан, чтобы как можно более людей воотчую  убедились в самозванстве злодея.

Екатерина Алексеевна. Значит, маркиз Пугачёв принимает гостей и тешится надеждой на помилование?

Потёмкин. Члены комиссии сочли неблагоразумным объявлять разбойнику о неизбежной казни, дабы он не сдох от страха, не взойдя на эшафот.

Екатерина Алексеевна. Однако среди дворян разыгрались слухи о моей мнимой милости, которую ты и Шишковский выдумали учредить якобы для пользы дела. Дворяне мной недовольны, а это вредит моему величеству.

Потёмкин. Тем более будет велики и безграничны их ликования, когда разбойника четвертуют.

Екатерина Алексеевна. Хотя и далеко тебе по всем статьям до твоего дядюшки Григория Александровича, но и ты не глуп, как и все Потёмкины. Изволь присесть, где пожелаешь.

 

Генерал присаживается на краешек кресла.

 

Стало быть, Павел Сергеевич, ты считаешь, что Пугачёва нужно четвертовать без всякой оглядки на Вольтера?

Потёмкин. Так нам надлежит поступить, ваше величество, и никак иначе.

Екатерина Алексеевна. Может ограничиться повешением, как поступают в Европе?

Потёмкин. Дворяне не одобрят, и народу нужна встряска, которая пошла бы на пользу его нравственному здоровью.

Екатерина Алексеевна. В прошлый раз я велела тебе найти возможность приговорённого к четвертованию Пугачёва казнить способом, который не отменял бы решения Особого совещания?

Потёмкин. Такая возможность есть. Объявить приговор о четвертовании, но палач отрубит злодею сначала голову, а потом руки и ноги. Вину за ошибку возложить на палача. Но он подчинён Архарову, и обер-полицмейстера Москвы тоже надо привлечь к исполнению нашего замысла.

Екатерина Алексеевна. Скажи, Павел Сергеевич, Архарову моим именем, чтобы он во всем слушал тебя… Теперь, надеюсь, удастся удовлетворить казнью Пугачёва и дворянство, и Европу. Но ты, признаться, удивил тем, как скоро переменил взгляды на Вольтера, и стал в шеренгу сторонников варварской казни.

Потёмкин. Я до сих пор, ваше величество, пребываю в восторге от его книг. Однако любопытно было узнать мнение философа, уже после того, как маркиз Пугачёв устроил бы в его замке разбойничью ставку, разжёг камин бессмертными рукописями, нагадил на письменный стол, а уходя, спалил до основания, как Казань, замок и его окрестности.

Екатерина Алексеевна. Будем надеяться, что с ним такая беда не случится. Однако, остерегись повторить сказанные тобой слова перед кем бы то ни было, если не хочешь прослыть врагом Просвещения, тем более, что ты уже крепко провинился тем, что подверг маркиза Пугачёва кнутобойной пытке.

Потёмкин. Это было совершено по приказу главнокомандующего графа Панина.

Екатерина Алексеевна. Я читала твой допрос, и ясно увидела, что под плетью Пугачёв наврал с три короба: не могло у него быть двух десятков подстрекателей к самозванству и бунту. Добро бы двое оказалось. Но почему раскольники? Меня вот никак не покидает подозрение, что в подстрекателях есть иностранцы.

Потёмкин. Ваше величество, будучи неоднократно допрошен, Пугачёв твёрдо показал, что никакие иностранцы не смущали его на принятие имени покойного государя. Особая Следственная комиссия, заседая, определились по столь важному вопросу: Пугачёв говорит правду.

Екатерина Алексеевна. Мне ничего не остаётся, как согласиться с мнением комиссии, но я слабая и порой мнительная женщина, и мне часто кажется, что из-за маркиза Пугачёва выглядывает французский король.

Потёмкин. Своей победой над турками ваше величество досадило Франции, которая держит сторону Порты. Людовик, конечно, рад русскому бунту, но, несомненно, к нему не причастен.

Екатерина Алексеевна. И всё-таки то, что маркиз Пугачёв питает надежду на прощение и уверен в моём человеколюбии, меня чувствительно трогает. Значит, преданность народа самодержавию не покачнулась. И это даёт надежду на скорое умиротворение России.

Потёмкин. Следственная комиссия негласно и тайно определила коренную причину бунта.

Екатерина Алексеевна. И в чём же она состоит?

Потёмкин. Народное правосознание считает крепостное право игом, а бунт – единственной возможностью обрести волю. Напомню вашему величеству, что сто лет тому явился Стенька Разин, а теперь – Пугачёв.

Екатерина Алексеевна. Выходит, через столетие бунт неизбежен?

Потёмкин. Об этом же и твердит и сам Пугачёв, говоря, что он по всей России рассыпал уйму кладов.

Екатерина Алексеевна. Что он этим имеет в виду?

Потёмкин. На этот вопрос разбойник дважды мне ответил, что под кладами он подразумевает своих последователей, которые продолжат его воровское дело.

Екатерина Алексеевна. Немудрено, что Пугачёв в это верит. Наше дворянство жестоко относится к крестьянам и этим разжигает недовольство. Мне недавно доложили, что в Сенгилеевском уезде в одной из деревень случился пожар. И крестьяне единодушно постановили, что поджигатель – их помещик, и бросили его в огонь.

Потёмкин. Узнай это Пугачёв, то возликовал бы своей каторжной душой. Но его судьба ему известна и без судебного приговора, поэтому и похныкивает, и слёзы льёт, цепляется за жизнь. В этих метаниях видна его подлая натура: безжалостная к другим и чувствительная лишь к себе.

Екатерина Алексеевна (промакивает платочком глаза). Ах, как грустно, что всё должно завершиться казнью. Но моё положение безвыходное: только казнь. А я так этого не люблю. Европа подумает, что к нам вернулись времена Ивана Васильевича и опричнина; такова честь, которую удостоят меня европейцы.

Потёмкин. Надо им показать сожжённую злодеем Казань. Может тогда европейцы проникнутся сочувствием. Я защищал Казанский кремль, когда разбойники жгли храмы, монастыри, дома обывателей. Речка Казанка была наполнена убитыми.

Екатерина Алексеевна. Ты мне напомнил о разорении Казанской и Оренбургской губерний. Казань будем отстраивать заново, а потерпевшим от бунта помещикам надо оказать помощь. Может быть в Следственной комиссии назначить особую подкомиссию, чтобы она занялась этими делами?

Потёмкин (вкрадчиво). Убитых злодеями дворян возвратить в живые сможет только Господь. В остальном дворянство пострадало не так уж и значительно. Как ни кощунственно это звучит, но многим дворянам разорение пойдёт в их пользу.

Екатерина Алексеевна (обеспокоенно). Что ты такое, Павел Сергеевич, говоришь? Разве может от разорения быть какая-то польза?

Потёмкин. Рассудите сами, ваше величество. Земля у дворян осталась в сохранности. Крестьяне никуда не подевались, а тех, кто пристали к бунту, карательные команды высекут и вернут владельцам. Стало быть, имущество помещиков каким было, таким и осталось.

Екатерина Алексеевна. Но ты же сам сказал, что Казань сожжена, а также многие усадьбы.

Потёмкин. В Казани каменной была только крепость, так она осталась цела. Сгорели обывательские избы, так на их месте уже стоят новые срубы. Большинство усадьб помещиков представляли собой дедовские хоромы, возведённые ещё при царе Алексее Михайловиче. Спалив это старьё, Пугачёв дал помещикам причину построить новые дома, обставить их на современный лад и зажить, если не вполне по-европейски, но близко к этому.

Екатерина Алексеевна (повеселевшим голосом). Стало быть, не всё так уж и худо! Надо бы повелеть больше строить домов из камня, но где дворяне возьмут на это деньги: Пугачёв не только жёг их дома, но и грабил.

Потёмкин. Наше дворянство прятать деньги умеет. Поэтому с помещичьих усадеб Пугачёв поживился немногим, в основном посеребрённой и позолоченной посудой. Им были разграблены казначейства во всех бунташных уездах, и взятую оттуда медь он разбрасывал народу возами.

Екатерина Алексеевна. Но мне доносят о его несметной золотой казне.

Потёмкин. Золото Пугачёв брал на уральских заводах и в Казани. Часть его удалось отбить у злодея полковнику Михельсону, но под Чёрным Яром золотой казны уже не нашли.

Екатерина Алексеевна (оживлённо). Весьма любопытно! Это сюжет для Вольтера. Извещу его, что маркиз Пугачёв спрятал свои сокровища в громадном кургане на берегу Волги. Надеюсь, это отвлечёт европейского властителя дум от несносных брюзжаний в адрес России.

Потёмкин. Пугачёв золото не спрятал, а потерял.

Пауза.

 

Екатерина Алексеевна. Никогда не подумала бы, что он такой растяпа? Я вот, когда что-нибудь потеряю, начинаю испытывать такое чувство, будто меня обокрали. Как же нашему маркизу не повезло?

Потёмкин. За Казанью на Пугачёва насел со своей гусарской командой граф Меллин, и гнал его, не давая разбойнику продыху. И в одной из деревень маркиз успел убежать от гусар в нижнем белье, оставив всё, что у него было.

Екатерина Алексеевна. И граф стал обладателем пугачёвского золота?

Потёмкин. Меллин, захватив усадьбу, не стал в ней шариться и поспешил за разбойником.

Екатерина Алексеевна. Полно, Павел Сергеевич, мучить меня любопытством. Кто же нашёл клад Пугачёва? Объяви, кто сей счастливец?

Потёмкин. Должен огорчить ваше величество, золото досталось негодному дворянину Кроткову.

Екатерина Алексеевна. В чём его негодность? Он что, прилеплялся к Пугачёву?

Потёмкин. Степан Кротков настолько негоден, что вряд ли Емелька взял его в свою шайку. Он числится в отпуске по Преображенскому полку. Там его аттестуют как плохого солдата, враля, нечистого на руку картёжника и забулдыгу. Ему грозила долговая тюрьма, и он бежал из Петербурга в гробу.

Екатерина Алексеевна (живо). Как в гробу? Он что, стал покойником?

Потёмкин. Прикинулся неживым, ваше величество. И вот такому прохвосту достался пугачёвский клад.

Екатерина Алексеевна. И как он велик? Любопытно, как разжился наш маркиз Пугачёв?

Потёмкин. Думаю, тысяч двести в золотых монетах и полстолька в золотых вещах и драгоценных каменьях.

Екатерина Алексеевна. Не так уж и мало. Этот Кротков, наверно, поспешил разгуляться?

Потёмкин. Пока живёт тихо. Сыщик донёс, что купил себе шубу на бобрах и такую же шапку.

Екатерина Алексеевна (смеётся). На бобрах?.. Ну, ты меня, Павел Сергеевич, развеселил, а то я совсем было захандрила.

Потёмкин. Прикажите изъять казну у оного Кроткова! И какое изволите определить ему наказание?

Екатерина Алексеевна. Вины Кроткова я не вижу. Ещё неизвестно, как повели бы себя другие, свались на них такое богатство. Кротков повёл себя не худшим образом. Заказать шубу на бобрах для него означало поставить себя вровень со своим нечаянным богатством. Жаль, что ты не догадался взять его в Петербург.

Потёмкин. Кротков в своих бобрах потеет в приёмной комнате вашего величества.

Екатерина Алексеевна. Так что ты утаил свой подарок? Показывай немедленно.

 

Потёмкин покидает кабинет и тотчас возвращается с Кротковым, который кланяется в пояс государыне.

 

Потёмкин. Вот, ваше величество, рекомендую: симбирский дворянин Кротков, обладатель несметного клада, обретённого им не без помощи маркиза Пугачёва.

Екатерина Алексеевна. Шубу вижу, а где же шапка? Разрешаю вам, господин Кротков, покрыть голову.

 

Кротков достаёт из-под полы шапку и покрывается.

 

Что же вы шапку носите за пазухой? У меня во дворе ничего ещё не пропало, ни своё, ни чужое.

Кротков. Я пооглядывался, куда деть шапку и не нашёл ни одного крюка, чтобы её повесить.

Екатерина Алексеевна. Я вижу пугачёвское золото ты начал тратить с умом.

 

Приближается к Кроткову, щупает мех шубы.

 

Бобры что ни есть самые настоящие, только чьи?

Кротков. Из Америки. Шубу и шапку я пошил в Москве у русского француза с Ордынки.

Екатерина Алексеевна. У тебя, Павел Сергеевич, есть такие бобры?

Потёмкин. Мне бобровая сбруя не по карману. Обхожусь положенным мне по чину генеральским кафтаном на подкладке из толстого шёлка.

Екатерина Алексеевна. Шубу мы с генералом одобрили, богатая вещица, а теперь, господин Кротков, распахника полы.

 

Кротков распахивает шубу.

 

Что ж ты, под такой шубой носишь ремки? Глянь, Павел Сергеевич, в чём он вырядился.

Потёмкин. Заношенный солдатский мундир, штаны на коленках латаные.

Кротков. По недостатку времени не смог распорядиться и пошить платье по французской моде, по причине моего ареста офицером Следственной комиссии.

Екатерина Алексеевна. Будет об этом. Запахнись. Скажи, чем ты покорил маркиза Пугачёва, что он тебя наградил столь великим кладом?

Кротков. Ровно ни чем. Я так сильно желал счастья, что Пугачёв это понял, и когда оставил казну в моей усадьбе, не стал хлопотать о её возвращении. Я был у него на днях в Монетном дворе. Он меня узнал и молвил: «О казне беспокоишься? Жизни я людей лишал, грешен. Однако ни на чьё счастье не покушался, будь счастлив, если сможешь, и ты».

 

Пауза.

 

Екатерина Алексеевна. Надо признать, что маркиз Пугачёв, побывав в личине Петра Фёдоровича, приобрёл некоторые черты настоящего государя. С каким державным величием он расстался с богатством! Вот об этом надо немедленно написать господину Вольтеру, и этим я тотчас займусь.

 

Государыня идёт к столу. Потёмкин выводит Кроткова из кабинета.

 

Потёмкин. Ваше величество уже определились по Кроткову?

Екатерина Алексеевна. У Кроткова изъять казну в наших силах. Но кому от этого будет прок? Мне ворованных денег на дух не надо. Отдать их дворянам, которые потерпели от пугачёвщины, но как? Добрые люди давно смирились с тем, что с возу упало, то пропало. На делёжку сбегутся люди худые, ища возможности поживиться. В Казани ты, Павел Сергеевич, устроил раздачу имущества, взятого у Пугачёва, так до драки с кровопролитием дело дошло. А мне надо думать о том, как умиротворить царство, утешить обездоленных и пострадавших невинно. Разве не об этом мне надо заботиться?

Потёмкин. Воистину так, ваше величество!

Екатерина Алексеевна. Теперь о Кроткове. Сделать всех разом счастливыми даже я не могу. Но одного своего подданного на каждый день осчастливить мне вполне по силам. Пусть сегодня им будет Кротков. Вели ему моим именем, генерал, не болтать и пять лет сидеть на золоте в своей деревне, не показываясь даже к соседям. После этого он волен жить, как похочет.

Потёмкин. Кротков сегодня же будет выслан с курьером в свою деревню.

Екатерина Алексеевна (протягивая руку для поцелуя). Вы не будете забыты, Павел Сергеевич.

 

Генерал спускается на одно колено.

 

Потёмкин. Прикосновение к царственной ручке вашего величества – для меня есть неизреченная радость и самая желанная награда.

Целует руку государыни.

 

Занавес.