В тёмном тюремном подвале Земского приказа было смрадно и душно. Лампада под образами в углу едва светилась задыхающимся от спёртого воздуха дрожащим пламенем. Осуждённые, сплошь тати с одним ухом, другое было отрезано по приговору, прошедшие через кнутобойство, а также должники, выставленные на правеж, лежали на полу, покрытом грязной соломой. Многие во сне стонали, скрипели зубами, вскрикивали. Иногда кто-нибудь вставал и, пошатываясь, шёл к бочке с холодной водой, зачерпнув, пил из обглоданного деревянного ковша и опять валился на пол. Многие уже не могли ходить и спать: саднили непрерывной болью избитые в кровь батогами на правеже ноги, — такие к бочке с водой или к другой бочке, чтобы справить нужду, ползли на коленях. Но как бы беспомощны они не были, завтра их снова поставят под батоги: приказное правосудие снисхождения не ведало.
Одноухие тати, кто не умер под кнутом (а под тяжёлым, с трехвостьем из высушенной лосиной кожи, страшным орудием пытки и казни многие гибли), на первый раз получали годовую отсидку в подвале. Их больше не трогали, и они коротали время за игрой в зернь на щелчки, примостив на полено свечной огарок. При царе Алексее Михайловиче казенное пропитание осужденным не полагалась, заключённые жили подаянием добрых и богобоязненных людей. И простолюдины, и люди высших классов посылали тюрьме пропитание, памятуя, что в любой момент могут оказаться в этом страшном месте. «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Эта пословица была уже ведома всем подданным Алексея Тишайшего. И случались на тюрьме ежедневные посылки: хлеб во всяких видах — калачи, баранки, шаньги, рыба. Сейчас начало декабря, на Москве рыбный привоз из дальних городов и областей солёной рыбы: сомов, судаков, лещей, линей, налимов, окуней. Частенько с боярского или купеческого двора к подвалу подъезжал воз да не один, с продуктами. Приставы и недельщики-надсмотрщики брали себе лучшее, но хватало на всех, так и жили.
Началась зима, и ожил Разбойный приказ — нужно было казнить всех преступников, осуждённых осенью, зимой и весной прошлого года. Летом на Москве обычно не казнили. Выпал снег, замёрзла Москва-река, и каты, засучив рукава, принялись за работу. Двух-трёх отъявленных воров четвертовали на Болоте, посадили на кол святотатца, менее важных лихих людей, разбойников-душегубов топили в реке, вешали, убивали ударом в голову.
Одноухие тати были воровской мелкотой, их судил приказной судья, а эти преступники, чьим наказанием могла быть только смерть, где бы ни совершали преступления, хоть в Тобольске, судились только Москвой. Местный воевода, изловив вора, учинял допрос, состоящий в использовании дыбы, раскалённого железа, огня и кнута. Полученные под пытками показания обвиняемого посылались в Москву. Там дело обследовали, и решение о мере наказания посылали воеводе. Если обвиняемого надлежало казнить, то его со свечёй в связанных руках везли к месту казни. Штатных палачей у воеводы, как правило, не было, но всегда имелся в наличии человек, готовый за известную плату казнить преступника. Обыкновенно находились такие среди стрельцов, которые стояли в городе. Из воеводской казны ему выплачивали несколько алтын, и он совершал казнь. Сейчас, три с половиной века спустя, всё это прячется от глаз публики, а тогда все казни проводились прилюдно. Семнадцатый век был жестокосерд, но наш прошлый, двадцатый, превзошёл по бесчеловечности и жестокости все русские века. Но мы говорим не о нём, а о прошлом, в той его части, которая нам достоверно известна.
…В один из декабрьских дней 1645 года по снежной уже наезженной обозами дороге ехал из родного Ярославля в Москву важный человек, гость Гостиной сотни Надея Андреевич Светешников. Ехал небольшим обозом с доверенным приказчиком Авдеем, четырьмя добрыми молодцами, вооружёнными до зубов и несколькими санями с товарами, купленными у голландцев на Архангельском торге.
Дорога по первопутку была покойной и мягкой. Снег ещё не сбился в ледяные горбы и глыбы, а пушился за санями, покрытыми медвежьей шкурой, а сверху — сукном с нашивками из бархата. Со спинки саней свешивался край дорогого ковра. Одет Надея был в шубу из чёрно-бурых лисиц, покрытую тёмно-бордовым сукном, обут в сапоги на меху, за пазухой у него грелась серебряная фляжка с иноземной водкой. Ярко сияло зимнее солнце, снег скрипел под полозьями саней, погода веселила, но на душе у гостя было сумрачно и тревожно.
Большие дела произошли в этом году в Москве: почил в бозе царь Михаил, и Надея, узнав про это, сразу понял, что кончилось и его время. С царём Михаилом и его ближайшим окружением Надею связывали денежные и торговые дела, а за четверть века они так запутались, переплелись, что сейчас судьба Светешникова оказалась в руках и в прихоти нового царя Алексея, вернее, его наставника и учителя боярина Бориса Ивановича Морозова. Вот и пришлось ехать в Москву, к новой власти, начинать путь наверх опять почти с самого низа, а Надея был горд, и общение с патриархом Филаретом и его сыном царём Михаилом только больше его укрепило в своей гордыне.
По тогдашним понятиям о возрасте Светешников был стариком. Да и действительно, сколько лет ему могло быть в 1645 году, если его подпись есть среди других подписей видных ярославцев под посланием князя Пожарского, которое рассылалось по русским городам с призывом к борьбе с поляками?.. Больше тридцати трёх лет прошло с той поры, много чего кануло в прорву лет, но многое и легло зарубками на сердце.
Русь была истерзана лихолетьем: в Смоленске сидели поляки, в Новгороде и Пскове — шведы. Казалось, рухнули все державные крепи, казалось, что отечество распалось, Но единство страны восстановили православная вера и отвага немногочисленной рати из посадских людей. Мысль о Земском соборе, чтобы выбрать царя; была спасительной. Грызлись на соборе между собой остатки старого, недобитого Иваном Грозным, боярства. Посадские люди, дворянство, казаки метались от одного стана к другому. Наконец, выбрали Михаила из рода Романовых, свойственников Иоанна IV.
Расчистили Кремль, закопали убитых, заглянули в казну, а она оказалась пустой. На том же соборе порешили взять с каждого двора пятую деньгу, а пока её соберут, обратились за займом к Строгановым, к монастырям. Всего с 1614 по 1619 год взяли, кроме обычных налогов, шесть раз пятинные деньги, то есть пятую часть денег из имеющихся с каждого двора. В те времена именитые гости В.Шорин, Г.Никитников, Я.Патокин, О.Филатов, братья Гурьевы, Шустовы, Кошкины были нужнейшими для государства людьми и беспрепятственно допускались к царю по своим торговым делам. Но, пожалуй, более других был вхож в царский дворец Надея Светешников, особенно по возвращению из польского плена отца царя Михаила — патриарха Филарета. Смышлёный, пробивной гость Надея понравился патриарху, и он становится торговым агентом великих государей. Светешников занимался скупкой соболей в местах их промыслов в Мангазее, Эвенкии, Якутске. Туземные охотники не знали им цену, и Надеины приказчики выменивали «мягкое золото» за товары. За топор давали связку соболей, чтобы она только пролезала в отверстие для топорища. Ходатайства влиятельного гостя разрешалось в приказах с исключительно быстротой. Воеводам указывалось: «Надеиных прикащиков и людей не ведати, ни в чём и не судите и к себе не призывати».
Сани мягко несли Надею по накатанной дороге. Думы, одна тревожней другой, накатывали на душу, тяготили её предчувствием беды, неотвратимой и скорой. Знал именитый гость характер истинного сейчас хозяина земли русской — Бориса Ивановича Морозова, который воссел сейчас на приказе Большой казны и других немаловажных приказах вместе со своими присными Плещеевым, Траханиотовым, Чистым. У Морозова всего 200 крестьянских дворов, совсем маломощный хозяин, и сейчас у него волчий аппетит на чужое добро. В приказе Большой казны, Дворцовом ведомстве сейчас пыль столбом, дьяки поднимают все документы за предыдущее правление, недоимщиков ищут, чтобы учинить розыск и спрос.
Надея знает, что неладные у него отношения с казной. Где-то до поры пылятся записи, что были взяты именитым гостем у казны соболя на продажу, а деньги не возвращены, сгорели соболя во время пожара. Кинулся тогда Надея к патриарху Филарету, тот приказал списать долг. Но списан ли он?…
Вот о чём сейчас думалось купцу.
Последние два года плохо шли дела у Светешникова. Учуг с икрой воровские казаки разграбили близ Астрахани. Тобольский приказчик Михаил Леонов скоропостижно помер, и пропало кобал и записей на 700 рублей. Стар стал Надея Андреевич, потерял прежнюю хватку, молодые стали обходить его, а в торговом деле пощады не жди. Да и сам он разве не был таким молодым хватом?..
В 1630-годах его партии приказчиков были впереди многих по закупке соболя, лис, куниц в Сибири. В 1631-1632 годах пошли в Сибирь с его людьми две партии товаров для обмена на пушнину на 4009 рублей, в 1637 году — на 4016 рублей (на 38 возах). Не ограничивался наш гость скупкой за Уралом «мягкой рухляди», на вырученные от продажи товаров деньги Светешников организовывал ловлю соболя, нанимая через своих агентов ватаги добытчиков и снабжая их необходимым снаряжением и продовольствием. В 1634 году его человек Иван Лом отправился во главе 30 промысловиков, расходы на эту экспедицию оценивались в 4088 рублей, громадные деньги. Но при удаче, особенно, если удавалось ограбить коренных жителей, доходы были велики. В 1634 году его приказчик явил на Вологде 11 сороков и 10 соболей (450 штук). Цена соболя в те времена доходила до 100 рублей, в среднем колебалась в пределах 50 рублей. Всю сибирскую «мягкую рухлядь» Надея отправлял на ярмарку в Архангельск, для обмена на «немецкие» товары, которые с большой выгодой продавал по русским городам.
Англичане и голландцы привозили самые разные товары: пряные коренья, сахар, шафран, солёную селёдку, вина, различные ткани, голландские сукна и полотна, зеркала, ножи, шпаги, ружья, пистолеты, мушкеты, медь, свинец, олово, серебро, золото, атлас, бархат, парчу, алмазы, большое количество серебряной монеты. Казна скупала австрийские рейхсталеры и чеканила так называемые ефимки для внутреннего денежного обращения с 30-ти процентной для себя прибылью. Многое на Архангельской ярмарке Надея покупал для великих государей Михаила и Филарета, чем им так угождал, что они его за свой стол усаживали и разговоры вели государственной важности. Кто из купцов мог похвалиться таким почётом?.. Разве что Строгановы.
Ворочал делами Надея и не чаял, что над ним гром грянет. Ещё в прошлом 1644 году его состояние оценивалось в 35 тысяч рублей, то есть около полумиллиона золотых рублей в ценах начала XX века. В Ярославле богомольный Надея построил каменную пятиглавую церковь Николы Надеина. Не прогневил ли он Бога, устроив под сводом церкви тайники для ценностей, а нижний этаж сделал как склад для товаров?..
Перед отъездом в Москву Надея Светешников прошёлся по схоронкам и подсчитал, что имеет, и понял, что, если на Москве ему вчинят иск, рассчитываться будет нечем. В наличии имелось 3 тысячи рублей. Имелись поместья, подворья, лавки, полные товаров, Волжское Усолье. Всё это стоило десятки тысяч рублей, но обратить недвижимость в наличные было трудно: узнав о затруднительном положении купца, ему бы стали предлагать за те поместья цену, в десятки раз меньшую, чем они стоят на самом деле. На доброту и займ рассчитывать не приходилось. Падение Надеи грело сердца его завистников. Да и многим Светешников сам насолил, ибо гордец он был жестоковыйный. Такой уж уродился, что никому спуску не давал по долгам. Не одного заемщика на правеж выставил, а сейчас, похоже, самого ждёт что-то страшное и неотвратимое.
Но человеку свойственно надеяться на лучшее. И порой Светешников хорохорился сам перед собой, что не посмеют его, именитого гостя, выставить на правеж, дадут отсрочку или изымут недвижимость, но какой будет расклад в Москве, какая пружинка щёлкнет в похожем на золотую шкатулку Кремле, купец не ведал, поэтому весь изболелся душой с той поры как его известили, что ждут его власти в приказе Большой казны. Месяц тянул Надея, не ехал, отписываясь хворями и плохой дорогой, но после вторичного напоминания засобирался в дорогу.
Но странно как-то собирался и в какую дорогу?.. Составил духовную грамоту, завещание, где всё поделил между сыном и дочерью. Сходил на исповедь, выйдя из церкви, встретил богатого купца, сотоварища по Гостиной сотне, Василия Григорьевича Шорина. Кивнул ему, прошёл несколько шагов, остановился и окликнул:
— Василий Григорьевич! Задержись! Дело у меня до тебя.
Шорин, моложавый для своих лет, одетый, как и Надея, в шубу на чернобурках, остановился. Светешников подошёл к нему, пристально посмотрел в льдистые глазки Шорина и, потупясь, сказал:
— На Москву я еду завтра, Григорий… Не знаю, свидимся ли. Прости меня за всё дурное, что я тебе сделал.
— Бог с тобой, Надея Андреевич! — воскликнул Шорин. — Я завсегда к тебе с полным уважением. А если что и было, так разве я не понимаю, в нашем деле без твёрдости нельзя…
— Плохи мои дела, Григорий!… Чую, до Рождества не доживу: нутро болит, грудь как обручами сдавлена… Просьба к тебе одна: будь моему сыну Семёну советчиком на первых порах. Обереги от соблазнов, лихих людей…
Шорин истово перекрестился.
— Всё сделаю, Надея Андреевич!.. Но, может, пронесёт беду?
— Не пронесёт…— тихо сказал Светешников и пошёл к своему дому.
Перед отъездом он долго разговаривал с сыном. Достал записи, указал приходы, расходы, верных людей. Открылся и в том, что может быть с ним на Москве. Семён заплакал, обвил отца руками.
— Тятя, тятя! Неужели выхода нет?
— Нет, сынок! Ты всю торговлю сверни, оставь только суконную лавку возле Кремля и Московское подворье. Возьми в руки моё Усолье на Волге. А лучше поезжай туда жить, от злорадных взглядов в сторону. Будь крепким хозяином. Долг казне вернёшь с прибылей от соли. Я мыслю так, что скоро поднимут пошлину на соль.
Провёл сына по церкви, показал тайники, отдал ему все деньги, собой взял всего двести рублей. Поднялся к себе и долго молился. Утром он уже был на Московской дороге.
…В Москву Надея въехал до наступления ночной стражи, когда улицы города замыкались на рогатки, и всех праздношатающихся караульные хватали и волокли к допросу: кто таков? куда шёл в поздний час? Вообще, при Тишайшем царе улицы Москвы были опасны. Прохожих грабили лихие люди, а ещё чаще дворня какого-нибудь боярина, который держал на подворье сотню, а то и больше остолопов, не знавших никогда деревенской работы. Днём дворня отсыпалась по сеновалам, повалушам, сараям, каретникам, запечьям, а ночью шла на разбойный промысел. Громили лавки, а то и дома достаточных горожан.
Надеин обоз подъехал к своему подворью, что находилось за белыми стенами Китай-города. Ездовой соскочил с лошади и постучал рукояткой плети в ворота. Во дворе залаял громадный пёс, дверь жилья отворилась, и на пороге появился старший приказчик суконной лавки Фёдор Кошелев, ровесник хозяина, седой, но ещё крепкий ширококостный старик.
— Свои! — крикнул ездовой. — Хозяин приехал…
Кошелев скинул крючки и отодвинул запоры, унял собаку и, светя фонарём, повёл приезжих к дому.
— Распрягай коней! — распорядился Надея. — На ночь у возов сторожу поставить!…
— Сделаем, всё сделаем! — засуетился Кошелев. — Проходи, Надея Андреевич, в свои покои. Ждал я тебя, хозяин, печи протоплены, всё убрано.
Надея что-то буркнул в ответ, прошёл коридором на господскую половину, сбросил с плеч шубу, приложил озябшие руки к печи, выложенной керамическими изразцами с затейливыми рисунками. Затем прошёл в передний угол покоя, отдёрнул в сторону занавеску, открыл образа. Перекрестился три раза, сел на лавку, застеленную шкурой белого медведя, и задумался. Его занимал один вопрос: решена ли его судьба царём Алексеем или правду говорят, что всё решает Морозов? Если это так, то надеяться на снисхождение ему нечего. Боярин Морозов хоть и высокороден, но пока не богат. Сейчас у него в самом разгаре волчий аппетит на наживу. Впрочем, про себя Надея уже всё решил. Правеж на Руси — не позор, обычное житейское дело, а умирать надо, хватит, пожил на белом свете. Думал об этом отрешённо, как не о себе самом, а о чужом
человеке. Перебирал в памяти, всё ли сделано. Вроде, всё.
В горницу вошёл приказчик с подносом, поставил на стол хлеб, мясо, капусту, огурцы, штоф с рейнским вином.
— Не уходи, Фёдор, — промолвил Надея. — Разговор есть. Садись за стол.
Кошелев присел на край лавки, выжидательно посмотрел на хозяина и поразился изменениям в лице Светешникова. Перед приказчиком сидел не тот величавый и грозный для подвластных ему людей именитый гость, а старик, уязвлённый неизлечимым недугом.
— Что смотришь, не узнать Надею?… Да, брат, пожил своё Надея, пора честь знать. В груди тяжело… Ну, что говорят обо мне на Москве?..
— Да откуда мне знать! Я с темна до темна в лавке, некогда мне слушать досужий трёп. А на подворье приходили два дня назад два пристава. Велели передать, чтобы, как приедешь, не медля, явился в Земский приказ по иску…
— Ну, вот и конец всему! — горько вздохнул Надея. — Я думал государю челом ударить, объяснить, как случился долг, который ещё патриарх Филарет списал. Да, видно, боярин Морозов уже всё обтяпал. Окрепло царство после разорения Смуты, не нужны стали ему именитые гости, а сейчас нами помыкают…
— Неужто тебя, именитого гостя, на правёж поставят!.. — поразился Кошелёв. — Век такого не бывало…
— Сошлось, видимо, всё в одно, — сказал Надея. — Мой спорный долг казне, а, главное, очень хочется Морозову показать всем именитым гостям свою силу. Царь ещё подросток, несмышлён. А я действительно болен, долго не протяну. Ты лавку мою суконную береги, Я всё Семёну оставляю. Служи ему, как мне служил. Вот, держи на прощание.
Надея снял со среднего пальца дорогой рубиновый перстень и протянул Фёдору.
— Бери, Фёдор, за службу твою. Служи моему сыну. Оберегай от дурных людей. И чтоб дружбы с царём да боярами не водил, как я, дурак…
При царе Алексее Михайловиче сыск беглых людишек был поставлен, пожалуй, лучше, чем в России XXI века. Хоть паспортов и не было, прописки, электронных средств наблюдения тоже, людей отыскивали стремительно. На то существовали Сыскные приказы, которые, то учреждались, то упразднялись, в зависимости от обстоятельств. Но костяк сыска — ярыжки, десятские по улицам существовали всегда. Поэтому десятский уличного порядка, где находилось Надеино подворье, сразу узнал о приезде искомого Надеи Светешникова, и едва с улицы сняли сторожевые рогатки, потопал в Земский приказ, где, жарко дыша от задыха, шепнул дежурному приставу, что Надея прибыл.
Десятский растаял в предутренней морозной дымке, а пристав прошёл в караулку, где взял за шиворот и встряхнул своего помощника, растолкал трёх стрельцов, велел им идти оружно, без шума, и группа захвата двинулась в путь.
Надее всю ночь не спалось, болела голова, немела левая рука, бок. Иногда он впадал в забытье, ему мерещилось то одно, то другое, всё больше какие-то кривляющиеся уродцы, а под утро привиделся монах, старый, в рваной одежонке с батогом, который грозил ему:
— Не будет тебе спасения, купец! Сколько народу из-за тебя сгинуло в Сибири, бегая за соболями! А ты мошну набивал, а о Боге не думал. Церковь построил, да разве это церковь! По сводам тайники с казной, под полом немецкие товары. Гореть тебе, Надея, в аду веки вечные!..
Надея открыл глаза, сплюнул, перекрестился и подумал: «Если бы не было самоубийство страшным грехом, пальнул бы в себя из пищали. Да и семье позор…»
Со двора послышался хриплый лай пса, лязг железа. В горницу, пятясь задом, влетел Фёдор, за ним, топая сапога, ввалились приставы. Надея поднялся и сел на лавку. Вот оно, как приходит беда!
Старший из приставов гаркнул на стрельцов:
— Взять его!
— Дайте одеться человеку! — всхлипнул Фёдор. — Не в исподнем же по улице повезёте. Это же именитый гость, а не холоп.
— Ладно. Одевайся, именитый гость! Да пожалуй нас чем-нибудь за беспокойство…
— Фёдор! Дай им вина, романеи…
Пока служивые пили вино, Надея обволокся в шубу, отдал Фёдору кошелёк с деньгами.
— Ну, я готов, господа приказные…
— Сейчас пойдём…
И пошли, повели именитого гостя, не связав ему рук, по улицам просыпающейся Москвы. Подвели к подвалу приказа, отперли дверь и толкнули Надею в вонь и духоту. Надея с последней ступеньки упал на колени и начал шарить в темноте руками. Схватил кого-то за бороду. Мужик заворчал:
— Не балуй! Ложись рядом и спи, если сможешь…
Светешников запахнул плотнее шубу и вытянулся рядом с мужиком.
— Ты, видать, барин, — сказал мужик. Скусно от тебя пахнет…
Надея вдохнул воздух тюрьмы и поперхнулся, это была адская смесь гнили и человеческих испражнений.
— Ничего, — сказал мужик. — Скоро и ты завоняешь…
Долго Светешников потел под шубой, пока не стала всё чаще распахиваться входная дверь и подсобники приставов, так называемые, недельщики, выкликали тюремных сидельцев, кого к судье, кого и к исполнению наказания. Наконец, выкликнули и Светешникова. В подвале зашумели: многим имя было знакомое.
— Ты, гляди, какого купчину заарканили! — крикнул кто-то из одноухих татей.
На него сразу обрушилась с угрозами вся тюрьма. Чужой беде здесь не радовались. Надея тяжело поднялся, кое-как отряхнул солому с шубы и, качаясь, поднялся по ступенькам. Недельщик подхватил его под руку и повёл по коридору в большую комнату, где разом трудились трое судей. В окно сияло зимнее солнце и отражалось на голом черепе приказного судьи. Перед ним на столе лежала бумага, которую он внимательно читал.
— Что решил, Надея Андреевич? — спросил судья. За тобой недоимка числится по приказу Большой казны. Для тебя заплатить такие деньги — плёвое дело…
— Сколько насчитано?..
— Это мы скажем… Так… Брал оный Надея из казны для продажи на Архангельской ярмарке, а так же соболиные пупки… всего на 6570 рублей…
— Покойный великий государь патриарх Филарет ещё двадцать лет назад списал мне этот долг…
— А ты внимай, что боярин Морозов, хозяин Большой казны пишет:…долг этот по нерадению бывших управителей приказа Большой казны князя Черкасского и боярина Шереметьева не востребован. Словом, плати, или пожалуй на правёж. И стоять тебе на правеже за каждые 100 рублей месяц, а всего выходит стоять четыре с половиной года. Плати, ведь забьют тебя, старика!
Надея вскинул голову, тяжко глянул на судью и твёрдо промолвил:
— Ежели государи своего слова не держат, то я сдержу. Ставь на правёж!…
«Вот и конец, — подумал Надея. Дай Бог, чтобы сегодня всё кончилось!»
Светешниковым завладел недельщик, повлёк его к кузнецу, который наложил на руки и ноги Надеи кандалы. Затем его вывели на улицу, на ослепительно яркий молодой снег и поставили рядом с другими кандальниками. В ноги к Надеи бросился со слезами Фёдор.
— Ведь ты сам решил умереть, Надея! Не делай этого! Заплати окаянникам!
Недельщик ударом ноги отбросил приказчика в сугроб и потянулся губами к уху Надеи:
— Железо за голенища будешь ставить? Цена полрубля…
Надея отрицательно мотнул головой, недельщик злобно ощерился, взмахнул батогом и из всех сил ударил Светешникова
по икрам. Боль опалила огнём, и он крепко сжал зубы, сдерживая рвущийся из глотки вопль.
Недельщик обошёл всех, выставленных на правёж полтора десятка должников, и вновь возник перед Светешниковым.
— Держись, ужо! — прошипел он сквозь зубы. — Скряга!
На этот раз Надея не почувствовал боли. Он умер за мгновенье до удара и упал навзничь в сугроб у крыльца приказа. Подбежал пристав, наклонился над упавшим, затем снял шапку и перекрестился.
— Всё!.. Душа не выдержала…
К крыльцу подлетел на вороной кобыле извозчик:
— За рупь доставлю в лучшем виде!..
Из приказа вышел лысый судья. Посмотрел, перекрестился. К нему кинулся недельщик:
— Шуба моя?
— Ты что, кат, сволочь? Изыди с глаз моих!..
Фёдор с извозчиком погрузили Надею на сани и повезли на подворье. Запрягли в свои сани двух лошадей цугом, уложили Надею на полость, закрыли с головой и повезли на родину, в Ярославль.