Ощущение конца пути добавило гребцам силы, струг быстро пересёк широкий плес и вошёл в устье невеликой речки Усолки, где находилась пристань. Она была не пуста, возле спущенного на воду бревенчатого настила стоял купеческий струг, и работные люди из большого амбара носили в него тяжёлые кули с солью. Синбиряне причалили невдалеке от него, чуть потеснив рыбацкие лодки, и к ним из амбара поспешил человек с саблей на поясе, что обличало в нём местного начальника.
— Отзовитесь, что за люди! — закричал он на бегу.
Воевода на этот вопль и не подумал отвечать, а Сёмка, когда человек крикнул ещё несколько раз, спросил:
— А ты кто будешь?
— Десятник над боевыми людьми Артемий Курдюк.
— Беги, десятник, и доложи хозяину, что к нему явился синбирский воевода Богдан Матвеевич Хитрово с казаками и стрельцами.
Курдюк был человеком бывалым, на слово казаку не поверил и стал обшаривать очами струг. Наткнулся взглядом на воеводу и пал наземь в рабьем поклоне.
— Очнись, десятник! — окликнул его Сёмка. — Беги за хозяином.
Курдюк вскочил и опрометью кинулся к коновязи. Вскочил на коня и помчался вдоль берега к видневшимся невдалеке строениям.
Казаки и стрельцы с жадностью поглядывали на берег, но приказа на высадку не было. Богдан Матвеевич призвал к себе Ротова и Конева и велел им разбить стан в стороне от соляного амбара и других построек, чтобы ненароком не повредить или не сжечь их, а также строго следить за своими людьми и не ходить в Усолье. Сам Хитрово решил дожидаться хозяина на пристани и не сходить со струга, пока тот к нему не явится с поклоном.
В усадьбе Семёна Светешникова весть о прибытии синбирского воеводы вызвала большое смятение. Хозяин от неожиданности будто окаменел на лавке, сидел и даже не мог вымолвить слова ждущим от него приказаний десятнику Курдюку и ключнику Савельеву. А без хозяйского повеления они не знали, что делать. К счастью, известие о высоком госте скоро достигло женской половины дома, и оттуда явилась Антонина Андреевна, сестра покойного Надеи Светешникова, державшая в руках всё, что осталось от богатства купца Гостиной сотни. Она недовольно глянула на нерасторопного племянника и приказала ему немедленно облачаться в самые лучшие одежды, управителю было велено немедленно идти в поварню и заняться приготовлением праздничного обеда. Курдюка она отправила срочно готовить коней под воеводу, его приближённых и хозяина, на что взять лучшую сбрую, а синбирским казакам и стрельцам отправить из ледника воз свежей рыбы.
Антонина Андреевна выглянула в окошко, чтобы проследить, поспешает ли Курдюк выполнять её повеление, и всплеснула руками:
— Грязи-то, грязи во дворе! Да и в горнице не чисто!
Немедленно в хозяйские покои доставили жёнок с тряпками и скребками, полы в горнице были вымыты, крыльцо и деревянный настил до ворот выскоблен, а на въезде в усадьбу поставлен в чистом кафтане караульщик с алебардой и саблей за поясом.
Семён Светешников оделся, как и велела властная тётка, во всё лучшее. И кафтан, и штаны и сапоги на нём были самого лучшего качества, правда, всё изрядно помято от долгого лежания в сундуках, но смотрелось богато и ярко. Особо ценным был пояс, сплошь золотые пластины с вделанными в них крупными рубинами. За этот пояс Надея Светешников немало соболей отвалил английским купцам, которые привезли его из Лондона по купеческому заказу.
Семён Надеевич вышел из своей комнаты вовремя: у крыльца стояли осёдланные кони, а тётка уже начинала злиться и недовольно ворчать, но, увидев племянника, она растаяла — вылитый Надея стоял перед ней, хозяин Усолья.
— Ты уж не осрамись перед воеводой, — сказала Антонина Андреевна. — Поклонись земно, согни спину, с нас, худородных, не убудет. Проси Богдана Матвеевича хлеба-соли откушать. Окольничий, слышно, близок к царю. Угодишь ему, угодишь государю. Ну, ступай, с богом!
Светешников знал, что надо делать, слез с коня, не заезжая на пристань, снял шапку и, потупясь, пошёл к стругу. Приблизившись к воеводе, он встал на колени и коснулся лбом брёвен пристани.
Богдан Матвеевич с интересом посмотрел на отпрыска знаменитого Надеи и промолвил:
— Так вот ты каков, Семён Надеевич!
Семён оторвал голову от брёвен пристани и искательно произнёс:
— Бью челом твоей милости. Прошу не побрезговать мной, захудалым, и пожаловать в мой дом отведать хлеба-соли.
Богдан Матвеевич помедлил, испытывая смиренность Светешникова, не притворно ли оно, затем произнёс:
— Поднимись, Семён, я к тебе не от нечего делать прибыл, а по слову государя, Алексея Михайловича, кое объявлю позже. Твоё приглашение на хлеб-соль принимаю.
Светешников со сдержанными поклонами проводил воеводу к коновязи.
— Прими, Богдан Матвеевич, от чистого сердца!
И десятник подвёл к Хитрово статного кракового жеребца. Конь покосился на воеводу горячим лиловым глазом, фыркнул, и у Богдана Матвеевича дрогнуло сердце.
— Хорош, всем взял! — произнёс он, касаясь рукой морды коня. — Сёмка! А ну, пройдись на нём по берегу.
Полусотник выхватил у Курдюка поводья, запрыгнул в седло, промчался несколько раз между пристанью и амбаром вокруг начальных людей, и осадил жеребца перед воеводой.
— Справный конь, — сказал Сёмка. — В нашей сотне лучше не отыщется.
Путь к усадьбе Светешникова шёл через бобылью слободку,
где жили мужики, не платившие поземельной подати и работавшие на соляном промысле. Поселение состояло из трёх десятков изб, и не у каждой из них имелся огород и постройки для содержания скота. Народ здесь жил сбродный, со всех краев Руси. Люди приходили сюда, жили, работали, затем уходили, но не все, некоторые оставались в Усолье навсегда, и население его понемногу прирастало.
— Это что у тебя? — спросил Хитрово, указывая на высокое строение в конце слободки.
— Боевая башня, — ответил Светешников. — Сейчас она пуста, но там всё к бою готово.
Караульщик открыл им дверь башни, и они вошли на первый этаж.
— Открой оружейню! — приказал хозяин.
В помещении хранилось много копий, сабель, пищалей, пороха, свинец для пуль и картечи.
— На втором ярусе устроены две большие пищали, — сказал Светешников.
Богдану Матвеевичу всё, увиденное им, понравилось.
— Хвалю! — сказал он. — Ты, Семён Надеевич, оказывается, не только промышленник, но и воин.
— А вот моя усадьба! — сказал Светешников, показывая на возвышенность, где за двухсаженной бревенчатой стеной возвышался громадный дом на каменных подклетях. Вокруг него были расположены службы: поварня, баня, два амбара, конюшня, ледник, две избы для проживания боевых людей, которые кормились за счёт хозяина и получали за свою службу по пятнадцать рублей в год. В проездных воротах и по углам стен были устроены башни, в которых находились шестнадцать медных и железных пищалей с запасами пороха, свинца и каменного дроба.
— Это же настоящая крепость! — поразился Богдан Матвеевич. — О твоём усердии по охране границы, Семён Надеевич, я обязательно скажу великому государю.
— Два года назад, — сказал Светешников, — налетели ногайцы, угнали табун коней, на полях и на хлебе поймали жёнок и детей. Всех в полон увели. В прошлом году опять пришли, но мои люди их ждали в засадах. С большим для них уроном отбили ногайцев. В этом лете ещё не приходили, ведают, что великий государь ставит крепость Синбирск, а в Арбугинских полях на их приход имеется посланная твоей милостью сотня.
— Мои казаки у тебя были? — живо спросил Хитрово.
— Приходили. Я их свёл со своими караульщиками, что поставлены вдоль речки Сызранки, они вместе и промышляют степняков.
У ворот усадьбы гостя встретила Антонина Светешникова, разнаряженная не хуже московской боярыни. Она была одета в летник из синего атласа, сотканного по полям с золотыми нитями, с вошвами по подолу из чёрного бархата, расшитыми канителью. На шее хозяйки сияло жемчужное ожерелье, на голове была шапка с возвышением, так называемая кика, украшенная золотом и драгоценными каменьями, с кики спадали, по четыре с каждой стороны, жемчужные нити, доходившие до плеч.
Управитель взял коня под уздцы, и Богдан Матвеевич сошёл на землю. Светешникова поясным поклоном приветствовала воеводу и окольничего.
— Милости просим, господине Богдан Матвеевич, — нараспев произнесла Антонина Андреевна.
По выскобленному добела настилу Хитрово прошёл по двору, поднялся на крыльцо и ступил в нарядно убранную горницу. Здесь уже был накрыт стол с большим числом блюд из самой лучшей волжской рыбы, и пития — хмельное, сладкое и кислое. В горнице Хитрово и Светешников остались одни, если не считать прислуживающего им человека.
Богдан Матвеевич с дороги был голоден и отведал всего, что ему предлагалось, особо похвалил уху из раков, необычайно крупных и вкусных. Не любитель хмельного, он попробовал разные квасы, и все их одобрил.
После обеда Богдан Матвеевич приступил к тому, из-за чего он заехал в Усолье.
— Великая честь тебе выпала, Семён Надеевич! Великий государь велел мне спросить тебя, что ты желаешь получить за
судейскую промашку с твоим отцом Надеей Андреевичем?
Слова, вымолвленные окольничим, до глубины души поразили молодого Светешникова своей неожиданностью. Гость объявил ему неслыханную царскую милость, о которой редко помышляют простые смертные, но одновременно эти слова всколыхнули в сыне Надеи Андреевича ещё не до конца пережитую боль. Семён долго молчал и, наконец, проговорил:
— Милость великого государя, объявленная тобой, окольничий, так неожиданна, что я, худородный, пребываю в смятении и не нахожу слов, что ответить.
— Не велика трудность, — сказал Хитрово. — Ударь челом государю, проси дворянство. Вотчиной ты владеешь, не у всякого боярина такая сыщется.
— Не по Сёмке шапка, Богдан Матвеевич! Я ведь не воин, а купец и промышленник. Обык делом торговым заниматься, а не саблей махать. Да и моё ли это дело? Я и со своими боевыми людьми еле управляюсь.
Светешников поднялся с лавки, подошёл к шкафу и взял из него книгу.
— Вот был в том году на Москве, приобрёл, «Хитрости ратного дела» называется. Мудрёная книга, не для моего слабого умишки. А вот эта книга, — хозяин достал её из шкафа, — как раз по мне и в моём деле большая помощь — «Книга сия глаголемая по-эллински и гречески арифметика, а по-русски цифирная счётная мудрость».
— Не хочешь быть дворянином, тогда проси почёта купца Гостиной сотни. Стань тем же, кем был твой отец, — сказал Хитрово, удивляясь простоте Семёна Светешникова. Другой на его месте взял бы от государя всё, что тому по силам дать.
— В гости мне никак нельзя, — вздохнул хозяин. — Достаток не тот. Усолье у меня недавно, двух лет нет, да и то спасибо Василию Григорьевичу Шорину, что за меня поручился.
— Так ничего и не желаешь получить от великого государя? — спросил Хитрово.
— А что мне желать? — погрустнел Светешников. — Здоровья? Так в том государь не мочен. Слаб я грудью, Богдан Матвеевич. Одно слово, не жилец. Скажи великому государю, что всем де Светешников доволен и молит Бога, чтобы продлились дни его царствования во славу единого Бога и Спасителя рода человеческого.
— Добро, — промолвил Хитрово. — Так и скажу великому государю и знаю, это его порадует, что есть такой честный и прямодушный человек, как ты.
— Прости меня, недостойного, если что сказал не так.
— Пустое. Ты мне пришёлся по сердцу. И помни, что через меня ты можешь в любой час обратиться к великому государю.
— Спасибо на добром слове, — сказал Светешников. — Изволишь, Богдан Матвеевич, пройти в опочивальню, отдохнуть после обеда?
— На границе я отвык жить по-московски, — усмехнулся Хитрово. — Хотя смолоду спешил после обеда залечь на перину, а другой сверху накрыться. Посему удовлетвори моё любопытство, покажи соляные промыслы и то, как они устроены.
Светешников кликнул ключника Савельева и приказал ему готовить коней для поездки на промыслы. В комнате было душно, и они вышли на крыльцо, с которого открывался богатый вид на волжский плес. От усольской пристани уходил купеческий струг с солью, а на его место встала громадная, нагруженная лесом, лодка.
— Варницы, страх как прожорливы, — сказал Светешников. — Вблизи дровяного леса почти нет, возим из Заволжья.
Десятник Курдюк подвёл к крыльцу заседланных коней. Светешников и Хитрово выехали со двора и наезженной дорогой направились к Усолке. Вечерело, но было тихо, сентябрьское солнце не палило, а овевало землю приятным теплом. Осины кое-где вспыхнули радужным цветом листьев, рябины пожелтели, и красные гроздья ягод стали заметнее взгляду, пахло сыростью палой листвы.
Но вскоре вид леса стал меняться: стало больше попадаться неживых безлистных деревьев, запахло, сначала чуть ощутимо, но затем всё сильнее прогорклым дымом. Семён Светешников закашлялся и виновато посмотрел на Богдана Матвеевича.
— На варницах всегда смрадно, — сказал он. — Может, не пойдём туда?
— Невелика помеха — дым, — возразил Хитрово. — Синбирская гора всё лето горела. Я к дыму привычен.
Соляной промысел открылся весь сразу за поворотом высокого берега. На пустом ровном месте невдалеке друг от друга стояли четыре большие и высокие рубленые избы, из каждой через отверстие вверху стен в пять-шесть ручьёв валил дым, который растекался по округе густой сизой пеленой.
— Да у тебя тут, Семён Надеевич, чисто преисподняя, — сказал Хитрово. — Видно, недаром соль солона.
— Вот эта варница называется «Гостеня», далее «Любим» и «Хорошава», —указал Светешников. — А новый сруб назван по имени батюшки «Надея».
Возле каждой варницы стояли громадные поленницы дров, а под дощатыми навесами лежали, сложенные друг на друга рядами, рогожные кули с солью.
— Показывай всё, от начала и до конца, — сказал Хитрово.
Приезд хозяина с важным гостем был замечен, к ним поспешил человек в грязной рубахе до колен, его голые ноги были всунуты в короткие валенки.
— Самый важнейший на промысле человек, — сказал Светешников. — Трубный мастер Васька Осётр.
— А почему сей знаменитый муж ходит без штанов? — удивился Богдан Матвеевич.
— Отвечай, Васька, куда штаны дел? — строго спросил хозяин. — Ещё вчера они на тебе были.
— Сгорели, Семён Надеевич, возле варницы. Стрельнуло полено, и штаны вспыхнули, сам еле жив остался.
— Знаю, где они сгорели, — сказал Светешников. — Веди к трубе и показывай. А за штаны и вчерашний запой спиной ответишь!
Осётр сник и побрёл к соляной трубе.
О том, что река Усолка солона, люди знали с давних пор. В её пойме вырывались родники, которые были тоже солоны. Однако из поверхностных вод добычу соли организовать было невозможно, требовалось делать скважины, чтобы добраться до насыщенных солью растворов, а они залегали всегда достаточно глубоко, и их добыча была непростым делом.
Со временем пытливый ум русских умельцев разрешил задачу устройства буровых сооружений совершенно независимо от заграницы. Система древнего русского способа бурения напоминала способ извлечения воды из колодца при помощи журавля. Высота журавля достигала восьми саженей. Бурение начинали с устройства колодца, который укреплялся срубом, далее скважину начинали бурить и в неё осаживать деревянные трубы. Эта работа продолжалась до тех пор, пока из земли не начинал поступать насыщенный соляной раствор.
Богдан Матвеевич заглянул в трубу и увидел лишь темноту.
— Глубоко дыра? — спросил он трубного мастера.
— Сорок саженей, меньше никак нельзя, рассол не тот. Вот, попробуй, боярин, — сказал Васька и пододвинул к Хитрово бадью.
Богдан Матвеевич окунул в раствор указательный палец, лизнул и сморщил лицо, язык обожгло горечью, сквозь которую стал проступать острый, как пламя, вкус соли.
— Крепка водица! — крякнул Хитрово. — Запить бы надо.
Васька уже держал наготове ковш с водой. Богдан Матвеевич несколько раз обильно прополоскал рот и сказал Осётру:
— Вот где крепость настоящая. А ты, дурак, вино хлещешь, деньгами соришь!
— Я ведь ему двадцать рублей в год плачу, на всём готовом, — сказал Светешников. — Такое жалованье не всякий воевода имеет, а он штаны заложил за чарку. Тьфу!..
— Пойдём, Богдан Матвеевич, похвалюсь тебе «Надеей», новой варницей.
Васька Осётр, выскочивший навстречу именитым людям в надежде получить на опохмелку, остался возле соляной трубы в унылом разочаровании.
Варница встретила Хитрово и Светешникова сильным и частым звоном, её потолка не было видно из-за дыма от очагов, на которых стояли црены (железные корыта), с кипящим солевым раствором.
Светешников неожиданно сильным и звучным голосом приказал прекратить шум, и мужики отложили в сторону молотки, которыми сбивали накипь с пустых цренов. Затем хозяин позвал к себе варщика соли. Тот вынул из црена мешалку, которой перемешивал раствор, отдал её помощнику-подварку и приблизился к хозяину и его гостю.
— Вот, Богдан Матвеевич, мой лучший варщик Ворошилко Власьев. Его мой батюшка, когда взял на себя Усолье, вывез из Костромы.
Ворошилко был измождён и бел, то ли от прожитых лет, то ли от соли, которая была здесь всюду. Холщёвая, пропитанная насквозь солью, рубаха на варщике не сгибалась и висела колоколом.
— Давно на соли, дедушка? — с жалостливым участием спросил Хитрово.
— Никакой я не дедушка, боярин, — неожиданно весело блеснув глазами, сказал варщик, — мне пока тридцать три года, а мой сын ещё мал, чтобы жениться.
Богдан Матвеевич слегка смутился, но вида не подал. Однако в варнице ему вдруг стало тесно и неуютно.
— Пойдём отсель, Семён, — сказал он. — Достаточно того, что я видел.
Они вышли из варницы, Богдан Матвеевич вдохнул несколько раз полной грудью свежего воздуха и почувствовал, что его нутро освободилось от соляного смрада.
— Воистину, не варница, а преисподняя, — сказал Хитрово. — И огонь, и дым, и смрадный дух.
— Что поделать, — ответил Светешников. — Таков соляной промысел. Но они вольные люди, похотят — уйдут. Да не уходят — хорошо плачу. У варщика жалованье тридцать рублей в год, у подварка вполовину меньше. Едят и пьют задаром.
День уже вплотную подошёл к вечеру, Хитрово глянул на солнце и промолвил:
— Я сюда не только по твоему делу приехал. Великий государь повелел мне извести воров на Переволоке. Гость Гурьев и другие челом бьют, что на Самарской Луке не стало проходу от воров. Что скажешь?
— Эх, Богдан Матвеевич, — сказал Светешников. — Не с теми силами ты явился. Сюда надо приходить с пятью десятками стругов с воинскими людьми, да и то мало будет.
— Не твоего ума дело, как воевать! — осерчал Хитрово. — Ты мне скажи, такого вора, как Лом, знаешь?
— Как же, слышал.
— Вот он мне и надобен. В первую очередь по челобитной гостя Гурьева велено Лома изловить и лишить жизни! Буде попадутся иные, то с ними поступать также.
— Пойдём, Богдан Матвеевич, в усадьбу, а по дороге я помыслю, чем тебе помочь.