Сергей Крылов брился в коридоре и в зеркале видел, как его тесть Петр Григорьевич в майке и полосатых пижамных штанах сидит за столом и читает газету, прихлебывая молоко из своей расписанной голубыми цветами чашки.
Тесть был солидный из себя мужчина шестидесяти лет с седой волосатой грудью, лысый и весил далеко за центнер. Попав в примаки, Сергей его стеснялся, потому что сам вырос без отца, в их доме мужчины почти не бывали, только женщины: материны сестры, племянницы, бабушки. Поэтому, разговаривая с Галиным отцом, ему всегда хотелось отвести в сторону взгляд, стушеваться… Тесть давил на него своим апломбом и живописной фактурой: буденовские усы, широкие кустистые брови, коричневые на выкате глаза с желтоватыми белками и низкий с булькающей хрипотцой голосище.
Бритва напевно жужжала возле уха, Сергей поглядывал на часы, прикидывая идти ему пешком или добираться до работы на трамвае. Рядом с трельяжем стояла детская кроватка, и пятилетняя Зойка сладко спала, сжимая и разжимая во сне маленький розовый кулачок. Жена еще вчера замочила белье и сейчас занималась стиркой в пристрое к летней кухне, где была банька.
Тесть допил молоко, отложил газету и гулко кашлянул.
– Сергей! – басисто произнес он и опять кашлянул. – Мне нужно с тобой поговорить.
Это была новость. Обычно тесть с зятем не разговаривали, правда, тот сам иногда вклинивался в разговор, особенно возле телевизора, когда Петр Григорьевич с позиций здорового реализма начинал критиковать какой–нибудь либеральный перехлест в передаче. Разница в мнениях выяснялась сразу, и тесть умолкал, только сопел, прихватив зубами край жесткого уса. И вчера они, занимаясь розами в огороде, не сказали друг другу и десяти слов.
Крылов прыснул на лицо «Шипром», расчесал волосы и, внутренне сжавшись, вошел в комнату тестя.
– Как бы это тебе понятнее объяснить, – пробасил тесть, слегка постукивая дужками очков по полированной столешнице. – Но мне хотелось узнать о том, как ты думаешь жить дальше?
Вопрос был столь общего плана, что Сергей не сразу понял его подноготной сути, но что–то в нем его задело, и он обиделся.
– А что я плохо живу? Работаю, учусь.
– Живешь–то ты неплохо, кто спорит. Работаешь почти за так в своей макоронной шарашке. Учишься. За четыре года еле дотащился до третьего курса. Тоже не спорю. Но в чём твоя перспектива?
– Не всем же сразу все удается…
– Конечно, – с согласился Петр Григорьевич. – Я вот всю жизнь ломал хребет, пока кое –чем обзавелся. И сейчас вот, хоть на пенсии, молодому не уступлю. И моя Мария Федоровна за прилавком стоит с утра до вечера. Любочка хоть и не работает сейчас, но у нее есть муж. Как тебе это нравится, не нравится, но ты в ответе за нее и Зоеньку.
Тесть пожевал мясистыми губами, водрузил на красный в оспинах нос очки и сказал, как отрезал:
– Мы с Марией Федоровной решили, что питаться ты должен отдельно.
Сергей беспомощно огляделся по сторонам, но стены, увешанные коврами, молчали, лишь лениво и равнодушно стучали старинные настенные часы.
– Ну и ладно! – сказал он и выбежал из комнаты.
В баньке шумела стиральная машина. Сергей, было, кинулся туда, но остановился и сел на скамейку. Какие–то бессвязные обрывки мыслей крутились у него в голове, на глаза навертывались слезы обиды, он высморкался, пошарил в карманах и, не найдя платка, сорвал яблоневый лист и вытер им нос.
Успокоившись, он начал понимать, что рано или поздно это должно было случиться. Припомнилось, с какой кислинкой его встретили впервые в этом доме, когда он пришел на Любин день рождения. Были только близкие знакомые. Какой–то Жорик. Да, Жорик, лысоватый с брюшком. Люба как–то со смехом рассказала Сергею, что тот за ней приударяет. Старик, почти тридцать лет. «Лада», своя квартира. Он даже приревновал немного, но Люба повисла у него на шее. Чудачок, сказала она, на фик мне этот кисель!
А старики вились вокруг Жорика. Петр Григорьевич даже свою коллекцию юбилейных рублей ему показал, а на Сергея ноль внимания, хоть он с Любой уже во всю крутил. Теща, правда, за ними зыркала, да прошляпила. Четвертый месяц беременности. Раскудахталась – аборт! аборт!.. Люба от беременности подурнела, но Сергей не бросил ее, хотя его мать тоже была против. Знаю я, говорит, эту семейку, еще тот змеюшник.
У матери негде жить, комнатка–скворечник в коммуналке. На свадьбу сбивали всей родней. Костюм купили и прочее. За столом гости жениха косились на золочённые фужеры, но Сергей ничего не замечал. Он себя чувствовал женихом и был им.
Жорик, правда, подгадил, прислал подарок, ожерелье из какого–то дорогого камня с пластинкой. Теща пластинку бухнула на радиолу и понеслось: «Дорогая Любочка…» и прочая мура. Полчаса трепался про дружбу. Гости сидят, глаза выпучили, кому пить, кому петь хочется, а этот барбос все в чувствах изъясняется. Выкинь, сказал он Любе, пластинку. Нет, не выкинула. Включит и хохочет. Самому смешно.
Конечно, его зарплата – не деньги! А где взять больше. Весной Сергей пошел в отпуск – и на шабашку. Неплохо заработал, всего неделю назад отдал жене. Той шуба нужна, сапоги. Сейчас в кармане только рубль. Крепко тесть крутанул; Люба, мол, от тебя отдельно будет жрать.
Внутренне Крылов хорохорился, сидя на скамейке, но где–то внутри понимал, что вся его прошлая жизнь сорвалась с того крюка, на котором висела, и теперь летит, а он не в силах ее удержать и лишь только видит, как она летит и летит в темноту неизвестности.
Люба вышла из баньки, раскрасневшаяся от работы и горячей воды, и шлепнула охапку мокрого белья в цинковую ванну.
– Ты что это не ушел? – удивленно спросила она и обняла Сергей за шею.
Он резким движением высвободился и встал.
– Уволил меня сегодня Петр Григорьевич.
– Как уволил? – рассмеялась Люба. – Откуда?
Сергей взял ее белые, распаренные ладони, поднес к своим щекам. Жена перестала смеяться, и в ее темных глазах появился испуг.
– Ну, что ты молчишь?
– У нас сколько сейчас денег? – спросил Сергей .
– Нисколько. Я все в Москву отослала на покупки.
– Так…
– Что так?
– А то, что твой отец сказал мне питаться отдельно. А ты будешь вместе с ними.
– Фу, чепуха какая! – рассмеялась Люба, – Мало ли что он говорит.
– Нет, это не чепуха! Меня упрекают куском хлеба. Я этого не прощу, – он задохнулся, – ни за что не прощу!
– А, ерунда, – Люба повернулась и включила громче висевший на стене летней кухни репродуктор.
Сергей шагнул к приемнику и убавил громкость.
– Что ты мне не даешь музыку слушать, – обиделась Люба. – Это же Кобзон!
– Какой Кобзон! – воскликнул Крылов. – Тут меня мордой по асфальту тянут, а тебе Кобзон!..
– А я весь дом обрабатываю! И Зойка, и кухня, и стирка!
Сергей шарахнулся от жены в сторону. Он неприятно удивился каким–то новым, неизвестным ему интонациям, прорезавшимся в её голосе, увидел не замеченную раньше неприятную складку возле рта, и особенно его поразили взбухшие на ее шее синеватые с узлами жилы.
«Бог мой! – подумал он. – Вот оно настоящее лицо!»
Он резко повернулся и пошел на работу, бормоча под нос проклятия всему на свете и в первую очередь самому себе. Он вдруг понял, что прежней жизни у него больше не будет, хотя где–то в глубине души теплилась мысль, что все еще обойдется, уладится, устоится. Но проходил минута, другая и обида всплывала на поверхность, начинала жечь душу, а память услужливо возвращала происшедшее, и Сергей закипал злостью. Больнее всего ранило то, что Люба не придала утреннему происшествию никакого значения, для нее это было чепухой, но это была не чепуха. И Сергей где–то краем воспаленного сознания начинал догадываться, что жена способна отвернуться от него, если с ним что–то случится серьёзное.
Почему они поженились? Было ли что между ними большее, чем стремление избавиться от надоевших подъездов, дворовых беседок и прочих неблагоустроенных интимных мест?.. Сергей над этим не задумывался, и Галка, наверно, тоже. Просто сошлись, схлестнулись, и закружило их, и понесло по течению жизни, как несет щепку в половодье, пока не кончится, напор талой воды, и они не застрянут на какой-нибудь мели. Скука!..
На шабашке и то веселее было. Ему ее устроил дальний родственник, бригадир сельхозкооператива. Договор в карман, лопату в руки – и давай! Никаких проблем. Работал на пару с одним беспаспортным бродягой. Сергей сначала сторонился его, но потом они сошлись и подолгу разговаривали, лежа на теплой весенней траве.
Звали напарника Борис. На его лице лежала печать глубокомыслия, свойственного закоренелым идейным пьяницам. Но Борис почти не пил вина, много читал и ходил в баню. Все его имущество умещалось в туристском рюкзаке, и, в основном, это были книги.
О себе Борис почти ничего не говорил, просто как-то назвал себя перекати-полем. Его интересовали только общие вопросы от первого взрыва материи до приручения сусликов. В его голове постоянно рождались фантастические гипотезы, которые он излагал Сергей во время перекуров.
– Вот смотри, – говорил он, лежа на молодой полыни и мусоля папироску! – Собака, например, все у нее на месте, и уши, и глаза, и нюх. А стать! Ведь красива! Или кошка. Это же совершенство. Все в природе имеет целесообразную красоту. Но ведь не сразу все это получилось. Был я в музее, где все ископаемые черепа и другие кости собраны. Это же ужас какой-то! Ад!..Да, ад! А ведь не зря они вымерли. Просто они были пробными экземплярами, природа их отвергла. Они опилки и стружки от сегодняшней красоты мира. Черновики, так сказать, и больше ничего. Природа шла к совершенству через все эти свои ошибки, училась на них, пока из ученика не стала мастером.
Они лежали на вершине сухого обдуваемого со всех сторон ветрами бугра. Почва была скупа, песчана и глиниста, и трава росла на ней кустами, сухая даже в пору своей весенней молодости трава. Худые воинственные пауки выползали из трещин земли, и когда землекопы переставали стучать лопатами, из своих нор вылазили вальяжные сурки и вставали столбиками возле куч серой, как порох, земли.
– Удивляюсь я ученым, – продолжал Борис. – Нацелились в атом и выколупывают оттуда по частице. Это же тупик. Ну, еще частица, ну, еще какой-нибудь эффектик, а дальше что? Тайна всего, последняя, самая крайняя тайна прячется в языке. Почему лопата есть лопата, а не что-нибудь другое?.. Нужно разгадать смысл изначальных, коренных слов, тогда откроется все само собой. Энергия мира заключается в слове. Если мы это откроем, то запросто будем летать на любые планеты. Сказки ведь не врут, а там, заметь, все словом решалось…
Сергей слушал его плохо, с едва скрываемой насмешкой. У него на уме было одно, быстрее закончить работу и вернуться домой, поэтому и торопил Бориса и тот, пожимая плечами, лез в яму.
Получив расчет за работу, они распрощались. Крылов торопился домой, чтобы обрадовать жену заработанными деньгами, а Борис спешил на вокзал, чтобы проехаться по России, куда глаза глядят, пока не кончатся деньги…
Сейчас Сергей завидовал своему бывшему напарнику. Ни забот у него, ни семьи, живет себе один на один со своим свихнутым на всезнании разумом без всяких собраний и взносов.
–З–
Было девять часов утра, обе сушильные линии макаронного цеха работали, забивщик ящиков с готовой продукцией Агеев начал стучать молотком, а отпуск изделий – главная и занудная часть работы сменного мастера – еще не начался. Машины из магазинов не подошли, с контейнерной позвонили, что начнут подачу своих железных ящиков не раньше обеда.
«Пьянчужки чертовы!» – не огорчился Сергей и вышел на улицу. На контейнерной привыкли к спиртованному яблочному соку, которого было на пищекомбинате, хоть залейся. Обеспечивал их пьяным пойлом начальник цеха Тюгаев, но он, видимо, завяз в конторе с техотчетом. И, пройдясь по двору, Сергей сел в тенек на деревянный ящик и стал смотреть, как цеховая кошка Муська ловит в густой траве мышей.
Муська была грязной, худой, высосанной котятами, но это была великая охотница! Таких Сергею еще не доводилось видеть. Однажды на его глазах сшибла идущую через дорогу от цеха к складу крысу и разорвала ее в лоскуты мощным ударом окогтенных задних лап. Муську брали рабочие домой, когда нужно было избавиться от крыс, запирали в погреб или сарай, и она за ночь очищала помещение от нежелательных дармоедов.
Кошка прыгнула, но промахнулась, бросилась в сторону, упала на спину и на приподнятой над травой лапе, подцепленная коготком затрепыхалась серая мышка. Муська вышла из травы на асфальтированную площадку перед цехом и мяукнула. Из–под ящиков пестрыми клубками к ней выкатились котята. Она положила полузадушенную мышь на асфальт, и котята начали с ней играть. Тормошили ее лапами, подбрасывали вверх, а Муська смотрела на них и облизывалась. Иногда мышь пыталась убежать, но она точным ударом лапы опять подбрасывала ее к котятам.
Сергей весь день с удовольствием просидел бы, наблюдая за кошачьими забавами, работа ему не нравилась, он пошел в макаронный цех по настоянию тестя, который считал, что у его дочери муж должен занимать интеллигентную должность.
Самым неприятным в его работе была материальная ответственность. Подписывая договор при поступлении на работу, он не понимал, на что себя обрекает. И теперь Крылову приходилось считать. Считать ящики, принимая и сдавая смену, считать мешки с мукой, яйца, считать, отпуская готовую продукцию… От цифр ему порой делалось дурно, но он терпел, поскольку другой работы не предвиделось. И надо было держаться за эту, чтобы не вступать в конфликт с тестем, который сумел сразу подмять зятя под себя и постоянно вмешивался в его отношения с Любой.
От того запала, с каким Крылов начинал семейную жизнь, за семь лет не осталось даже следа. Свою квартиру так и не получил и приходилось жить примаком. Поэтому Крылов рано уходил на работу и поздно возвращался, объясняя это различными собраниями и авариями.
Думая о своем, Крылов не упускал из виду кошачью игру с мышью. Котята порядочно намяли ей бока, но мышь была еще жива и, собрав последние силы, юркнула под пустые ящики, стоявшие у стены цеха.
Муська вмиг осатанела, кинулась следом за мышью, ударилась с разбега об ящик, повалила их на асфальт, но добыча ушла от ее когтей, как она не бесновалась.
На шум упавших ящиков из цеха вышел Агеев, одноглазый изможденный мужик, с молотком в руках и удивленно посмотрел на поваленные ящики.
– Ветра вроде нет, а Иваныч? Как они упали? – спросил он, доставая сигарету.
Крылов объяснил.
– Муська и не такое может, – сказал Агеев, присаживаясь на ящик. Только бы в лаборатории ее не испортили. Понимаешь, навадились на ней качество колбасы проверять. Да и я так завлабом смог бы работать, а не уродовался бы с ящиками.
Крылов рассмеялся. Агеев работал в цехе за растрату, которую сделал еще до прихода Сергея в цех. Мутное было дело, по словам Агеева выходило, что он, взяв под отчет три тысячи рублей, где–то потерял их. Люди же намекали про другое. Заготовители были связаны с безалкогольным и винным цехами, и стояли в конце цепочки по сбыту неучтенной продукции. Они вместо фруктов и ягод привозили из командировок воздух в карманах, оформляли на складе сдачу сырья, и дальше по документам шла работа, вплоть до выпуска продукции, которая делалась за счет нарушения технологии, а деньги делили на троих: заготовитель, склад, начальник цеха.
Теоретически Крылов представлял себе эту механику, но был в стороне от всех этих дел. Да и были ли они?.. Правда, года четыре назад прежнее руководство горпищекомбината было арестовано и осуждено, и теперь ничего такого вроде бы не было, остался только разговор о том, как взорвалось что–то в котельной и, вылетев из трубы, на город стали падать деньги, но этот случай воспринимался сейчас не более как хохма, хотя все это было на самом деле, и Крылов это знал.
Он спрашивал Агеева кое о чем, но старый и битый заготовитель внезапно терял слух и становился таким косноязычным, что ничего понять было невозможно.
Закурив папиросу, Агеев начал привычно жаловаться на плохую зарплату и «алименты» – так называл он вычеты в счет растраченных денег. Действительно, заработки на комбинате были до смешного низким, на них было просто невозможно прожить, но люди жили и не спешили увольняться.
В чем тут дело, Крылов понял через три месяца после поступления на работу. Работали в третью смену. В цеху было жарко, и Сергей вышел на улицу. Он стоял в тени и вдруг увидел, как через дорогу к котельной мелькнула чья–то тень. Заинтересовавшись, он пошел следом в котельную. В подсобке увидел Агеева и кочегара. Они оторопели, но, успокоившись, объяснили, что в котельную сносились продукты из всех цехов: винного, безалкогольного, колбасного, кондитерского, макаронного. Продуктов было как в столичном спецмагазине: вина, колбасы, масло, яйца, мука, словом все, вплоть до соли и соды. Котельная была пунктом обмена, тайным базаром.
Крылов сказал об этом начальнику цеха, но тот только рукой махнул. Сергей подсчитал, сколько выносится. Получалось много, минимум на две зарплаты каждый выносил, а между тем недостачи ни в одном цехе не было.
– Об чем разговор, Иваныч! – воскликнул Агеев, когда Сергей стал ему выговаривать за утащенный в котельную ящик с рожками. – Двадцать килограмм, да это – тфу! Я тебе на каждом ящике два килограмма верну!
– Слушай, – сказал Сергей. – Ты, говорят, каждое воскресенье на базар ходишь?
Агеев заулыбался, притушил папироску и встал.
– Иваныч! Жить–то надо! Я же сызмала со скотиной. Я могу точно определить сколько в ней веса на глаз. Ну, а мне – сердце, легкие, после забоя.
– Ишь поет! – к ним подошел мастер из безалкогольного цеха Ложкин. – Ты, Сергей, его слушай! Это ж император живого ряда. Вот ты пойди продавать, допустим, хряка – и не продашь.
– Ну, вы наговорите! – Агеев был недоволен, что Ложкин услышал их, с мастером, разговор.
– Конечно, себе в убыток продашь, – продолжал Ложкин, – а за хорошую цену – нет!
– Я пошел, – заторопился Агеев, – там ящиков незабитых – море!
– Вот юла! – усмехнулся Ложкин. – Я наблюдал его на базаре, умора! Он сразу в пяти–шести местах торговался, сбивал цену. Если с каждой головы по червончику – полста, да еще и мясо.
– Да, бог с ним! – сказал Сергей. – К меня скоро машины подвалят. А у тебя как?
– Грузят. Боя много. На мне уже висят пять тысяч бутылок, линия опять бьет на разливе.
Из–за угла на площадку выехал продуктовый фургон. Сергей, уныло вздохнув, развел руками.
– Не кисни, – сказал Ложкин. – Вечерком заглядывай, у меня коньячок появился для мокко.
Приехали из небольшого продмага, и взяли всего понемногу. Несколько ящиков макарон, по десять ящиков рожек и вермишели, по пять – лапши и ракушек.
Завмаг сидел в конторке вместе с Сергеем, пил минеральную воду, отдувался и потел.
– Что, перебрал вчера?
– Было дело, – вздохнул завмаг. – Залетели с телевиденья. Одна моя курица водку кому–то продала. Те, ясное дело, на пленку, милиция – акт. Еле отбились.
– Весело живёте, – засмеялся Сергей. – У нас тишина, спиртным не торгуем, одна мука, да и то из твердой пшеницы, на блины не годится.
– Это сейчас, – возразил завмаг. – А я вот помню в начале шестидесятых, что здесь было. Это, когда первый раз хлеб в Америке закупили. В магазинах один черный хлеб. Вот тогда начальник макаронного цеха был фигурой.
Загрузили полную машину, а ящиков в цеху не убавилось. Из широкого проёма они все прибывали и прибывали на склад. Агеев взмок, забивая и забрасывая их друг на друга. В белых штанах он был похож на санитара, зачем–то взявшего в руки гвозди и молоток.
От работавших сушилок в цеху было жарко. Сергей взял с ленты рожок и прикусил его. Продукция шла влажной, не по стандарту.
Крылов прошел дальше, к прессу, из которого выдавливались рожки, и сказал бригадиру:
– Убавьте скорость ленты. Рожки сырые.
Бригадир Ольга Петровна возразила:
– Сушилка еще не нагрелась.
– И все–таки убавьте.
– Хорошо, убавлю. Сергей Иванович, а на яйца людей выделять?
Крылов совсем забыл, что нужно было разбить тысяч десять яиц и приготовить меланж для второй смены, которая будет делать яичную вермишель.
Вместе с Ольгой Петровной они пошли на склад сырья. Возле штабеля с мукой стояли деревянные ящики с яйцами.
– Выдели трех человек. И закройте за ними склад на контрольку.
– Хорошо, – сказала Ольга Петровна и внимательно посмотрела на Крылова.
Сергей не любил связываться с яйцами. Пока их били, нужно было ставить охранника, сначала он пытался следить сам, но убедился, что все равно яйца крадут бессовестным образом и какие яйца! Известкового хранения, синие, с растекшимся желтком.
– Тем, кто будет бить по пятьдесят штук, – сказал Крылов, понимая, что упрут больше.– Я на вас надеюсь, Ольга Петровна.
– Все сделаю, Сергей Иванович, – пообещала бригадир, у которой насчет яиц имелся свой расклад. – Можете не волноваться. Все сделаю.
На складе готовой продукции уже скопились три машины. Крылов показал откуда грузить и зашел в конторку, чтобы оформить документы. Он взял накладные, вложил между ними копирку, сколол скрепкой и начал писать.
Зазвонил телефон. Сергей взял трубку и, еще не услышав первого слова, по дыханию понял, что звонит Люба.
– Сергей, это я!
– Слышу.
– Ну, как дела? Чем занимаешься? – голос Любы звучал с кокетливыми интонациями, от которых когда–то у Сергея замирало сердце, а сейчас они казались наигранными и вымученными.
– Рожки делаю. Из муки первого сорта. Тридцать шесть копеек килограмм!
– Ты что это, Сережа, так сухо с любимой женщиной разговариваешь?
– Да нет, просто некогда. Три машины грузят.
– Слушай, у тебя зарплата скоро?
–А что?
– Да, понимаешь, мне сапоги предлагают. У меня ведь зимние потрескались и замок сломался. К папе обращаться неудобно. Ладно, тогда я в кассе возьму, а потом отдам.
Люба повесила трубку. Сергей поморщился, вечные проблемы, проклятые вопросы. Сапоги. Он понимал, что сапоги нужны, но на них уйдет его месячная зарплата, все сто пятьдесят рублей. Опять перед тестем гнуться. У того персональная пенсия, да еще работает. В загранке был, шмоток оттуда навез. А тут макароны. Тесть их не ест, на овощи напирает из своего огорода, чтобы без нитратов. Хочет до ста лет дожить.
В конторку зашел экспедитор. Сергей знал его, из дальнего района, сельпо.
Экспедитор, покряхтывая, сел на стул, положил на стол руки с толстыми обломанными ногтями.
– Ну, как, Сергей Иванович, жизнь?
– Ничего, а у тебя как?
– Нормально.
– У нас все хорошо. Вот картошки нет. У нас же, сам знаешь, болота. Тут мне старушки заказик сделали. Может подбросишь пяток ящиков рожек?
Крылов поморщился. Иногда к нему обращались с такими предложениями, и они ему не нравились. Дело–то копеечное, а узнают – сраму не оберешься.
– Возьми ящик, – сказал он. – Отвези старухам от меня в подарок.
– Зачем бесплатно, – удивился экспедитор. – Пять ящиков. Тебе четвертной и мне четвертной.
– Ну ладно! – махнул рукой Сергей. – Пошутили и хватит.
И он протянул экспедитору накладную.
Тот пожал плечами, взял документы и вышел.
«Комбинатор! – подумал Крылов. – А что? Вот так каждый день по четвертной домой в клюве приносит. Поймают, так сумма неподсудная. Подумаешь, двадцать пять рублей.»
Тюгаев пришел к обеду, злой, распаренный июльской жарой. Сел за свой стол и начал считать на счетах. Костяшки только потрескивали, летая туда–сюда на отполированных стальных спицах.
Начальник цеха через полгода собирался уходить на пенсию и уже намекал Крылову, что хочет рекомендовать его на свою должность. Должность начальника цеха ценилась на пятьдесят рублей больше, чем мастера, не было и материальной ответственности, поэтому над этой перспективой был смысл подумать.
Чтобы не мешать начальнику, Крылов вышел из конторки в цех. На расфасовочном участке работала только одна Роза, остальные женщины ушли бить яйца. Вокруг нее на столе лежали коробки. Совком Роза насыпала в коробку из ящика желтую вермишель, ставила на весы и аккуратно заклеивала.
Сергей поздоровался и подошел к окну. С Розой он не разговаривал уже неделю. Они работали в третью смену. Уже близко к рассвету, часа в три утра, внезапно отключили электричество. Женщины сразу легли спать на бумажные мешки, которые постилали на теплый пол возле сушилок, а Сергей вышел на улицу и увидел на ящике возле стены Розу.
– Что не спишь?
– Не хочется.
Крылов присел с ней рядом. От мокрой росной травы тянуло предутренней прохладой, и от этого теплота, исходившая от тела молодой женщины, была еще заманчивей. У Сергея зажгло под ложечкой, он судорожно сглотнул и крепко поцеловал Розу в губы. Роза молчала, не сопротивлялась, только тяжело и жарко дышала.
Чем бы все это кончилось, неизвестно, но включили свет, и они отшатнулись друг от друга. После этого Сергей несколько дней избегал Розу. Она тоже не попадалась ему на глаза.
Крылов отвернулся от окна, подошел к Розе со спины и обнял ее за плечи. Она молчала, закусив нижнюю губу. Он приподнял ее со стула и повернул лицом к себе.
– Не надо, – прошептала Роза, – зайти могут.
– Нам надо встретиться в другом месте, – сказал Крылов, прижимая ее к себе.
– У тебя же жена.
«Боже мой! – недовольно подумал он. – Обязательно нужно говорить об этом. Как серпом под коленки.»
– Ты мне нравишься, Роза.
– Зря все это.
Роза резким движением высвободилась из его рук. И вовремя. Агеев уже кричал:
– Иваныч! Машина загружена, ящики пересчитывать будешь?
– Буду! – со злостью заорал Крылов и, хлопнув дверью, пошел на улицу.
Агеев кричал не зря. Грузились из железнодорожного ОРСа. Грузчики – отпетая команда, все в наколках, вечно пьяные, всегда норовили украсть ящик, другой, продукции.
– А, начальник! – ухмыльнулся грузчик с наколкой на руках. – Подсадить? Или сам на машину заскочишь?
Сергей посмотрел на пьяных грузчиков, нашел глазами экспедитора и тихо, сквозь зубы, сказал:
– Еще раз привезешь эту пьянь – всех сдам в вытрезвитель.
– Ну вот, деловой! Да мы так, нормально, – зашумели грузчики, уходя за машину.
Крылов легко перемахнул через борт грузовика, сел на теплую кабину и пересчитал ящики.
– Ну, как? – спросил экспедитор.
– Нормально, можете ехать.
Тюгаева в конторе не было, но на столе лежали бумаги, и Сергей понял, что он скоро вернется.
«Забыл ему про контейнеры сказать, – подумал Крылов. – Что это начальник в последнее время дерганым стал? На пенсию его, что ли, гонят?
Конечно, двести рублей, прогрессивка, это неплохо. Но квартиры все равно не видать ему, как своих ушей. Это Сергей понимал. На комбинате квартир не давали, уж больно фирма невидная. И деньги не спасут, хотя какие это деньги? В последнее время и теща подключилась, все рассказывает про своего племянника, который летает работать на север. Тогда институт надо бросать, а учиться осталось два года. Люба, правда, о деньгах не говорила, но она их спрашивала. Вот как сегодня. И так каждый день. Кап! Кап! Подпирает под крышку. Временами злость такая, что зашкаливает.
Но Крылов держался. Он был из породы тех людей, которых столкнуть с места, предпринять что–нибудь решительное могут только крайние обстоятельства, но до этого дело пока не доходило.
Он позвонил Любе.
– Купила! – радостно сказала жена. – Голубые с серебристым отливом, в тон песцу на зимнем пальто.
– А сколько заняла?
– Сто рублей. Ничего, Сережа, выкрутимся.
Он положил трубку, достал из стола бутылку газированной воды, налил в стакан. Газировка была теплой, отдавала прокисшим апельсином.
Тюгаев пришел с двумя большими свертками, положил их на стол и спросил:
– Ты обедал?
– Нет, – ответил Сергей. – Из контейнерной звонили, сказали, что с контейнерами задержка.
– Ну, их, – махнул рукой Тюгаев. – Пусть хоть день сухими походят. Не до них сейчас. Закрой–ка дверь.
В свертках была колбаса, шоколад, бутылка коньяка.
– Давай обедать, – сказал Тюгаев. – Я сегодня ушел из дому и не позавтракал. Пока документы сверял в бухгалтерии, не до этого было.
– А что случилось, Петр Павлович? – спросил Сергей, нарезая колбасу и хлеб.
Начальник помолчал, потер тыльной стороной ладони жесткую щетину на подбородке.
– Ну, об этом потом. Давай по лампадочке. Ну, за успех нашего безнадежного дела.
Сергей выпил свою рюмку, взял кусочек колбасы. Она была еще горячей, не остывшей, прямо из печи и необыкновенно вкусной.
– Случилось то, дорогой Сережа, что не пить я с тобой должен на брудершафт, а втык тебе сделать, да не простой, а с фигурным винтом.
Крылов удивленно пожал плечами. Он не чувствовал за собой никакой вины и вопросительно посмотрел на начальника.
– Вот вы тут, мастера, частенько думаете, – сказал Тюгаев, – наполняя рюмки коньяком, – зачем вам начальник цеха? Кто знает, может быть и я на вашем месте так же думал. Но вы на своем месте, а я на своем. И запомни, если сядешь на это место, то главное – держать ситуацию под контролем. Это в магазине, там усушка, утряска, все это крохи, а тут производство.
– Так за что все–таки втык? – перебил начальника Крылов.
– Погоди, успеешь, – махнул рукой Тюгаев и ослабил на старческой дряблой шее черный галстук. – В магазине привез на продажу, например, центнер лапши. Он был центнером и останется им. У нас же ситуация другая. Из центнера муки можно сделать как положено по технологии продукции, можно полтора центнера, а можно так, высушить, что и полста килограммов не выйдет. Ситуация скачет, а за ней могу уследить только я!
– Я знаю об этом, – сказал Сергей.
– Ничего ты не знаешь! – посуровел Тюгаев. – У тебя две с половиной тонны с плюсом идет.
– Как с плюсом! – поразился Крылов. – Я неделю назад все считал, было двести килограммов всего с плюсом. Вот сейчас, к концу недели, хотел подбить бабки для техотчета.
– Какие бабки! – усмехнулся начальник цеха. – До конца месяца осталось три дня. Конечно, плюс перейдет на тот месяц, но скажи, как мы его будем показывать в техотчете?
Сергею все стало ясно. Значит, всю неделю ночью гнали сырые рожки, оттого и плюс, то есть производство лишней продукции.
– Ну что на помойку будем выкидывать? – спросил Тюгаев. – Муку или рожки? Я такой техотчет к главному технологу не понесу.
Сергей молчал. Он не ожидал, что получится такой прокол. Конечно, во всем винил себя. Надо было почаще бывать в цехе, но он писал по ночам контрольные и редко выходил к сушилкам, а сонные работницы гнали сырую продукцию.
– Что же теперь делать? – растерянно спросил Крылов. – Главный технолог знает?
– А зачем ему знать? – отмахнулся Тюгаев. – Его дело документы подписать. Тут вся ответственность на тебе и на мне. Нам вдвоем и нужно выходить из положения. Не дай бог придут, остатки снимут. Надо сегодня же решать, что делать с плюсом.
– Хорошо! – сказал Сергей. – Заявление на увольнение я отдам вам сегодня.
– Смотри, какой ловкий, – усмехнулся Тюгаев. – Заявление. А кто с этим делом расхлебываться будет? Пушкин? Давай еще по одной!
Сергей взял рюмку, не замечая вкуса коньяка, опорожнил ее. Тюгаев заткнул бутылку пробкой и сунул в стол.
– Откинь крючок. И чай поставь, – сказал он, неторопливо жуя колбасу вставными челюстями. Его прошиб пот и подмышками светлого костюма проступили темные пятна.
– Мне что? – продолжал Петр Павлович. – Ну впаяют срогача по партийной, на пенсию вытолкнут, а тебе?
– Что я работы не найду? – загорячился Сергей. – Была бы шея.
Тюгаев внимательно посмотрел на него и вздохнул. Не торопясь, вынул из бокового кармана пиджака платок, вытер лицо, промокнул шею и протер очки.
– Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках! Наша жизнь устроена так, что никуда уйти нельзя, кроме как туда. – Петр Павлович показал указательным пальцем в пол. – Достаточно появиться на человеке вот такусенькому черному пятнышку – и ему хана! Куда бы ты не кинулся по шестой части мировой суши, везде всегда ты увидишь одно. А что? Что увидишь?
Крылов пожал плечами.
– Вот, не знаешь. Флаг увидишь! Флаг над сельским, городским или каким–то там еще Советом. А где–то рядышком с этим флагом всегда есть райотдел, прокуратура, суд и тэдэ и тэпэ… Ты говоришь жизнь. А что такое жизнь? Хоронил я недавно одного родственника. Потом прошелся по кладбищу. Вообще полезная прогулка. И что ты думаешь, понял? Смысл понял жизни. Умру я, поставят мне столбик со звездой, а на столбике напишут фамилию, имя, отчество, год рождения, год смерти, с точностью до суток. А где жизнь–то?.. Ведь худо–бедно я жизнь прожил. И на социализм работал, и на себя! Так где она – жизнь моя? Нету?
На плитке зафырчал вскипевший чайник. Крылов заварил чай покрепче, налил в чашки. Он был подавлен. Старик был прав, нечто подобное, о чем он говорил, Сергей всегда чувствовал подспудно, но облеченная в слова эта правда вызывала протест, и с ней ни за что не хотелось соглашаться.
– Наверно, нам надо было лучше учиться в школе, – сказал Сергей. – А мне вечерний институт еще тянуть, да тянуть.
– Чушь собачья! – язвительно улыбнувшись, сказал Тюгаев, – сказки для детсада. Все мы – ущербные дети случайных обстоятельств. Мне вот, может, министром пищевой промышленности надо быть, а я всего лишь начальник мизерного цеха. И это притом, что у меня на биографии не единой соринки или пылинки. Жизнь. Вот в чем заковырка. Она продавливает нас, как тесто сквозь матрицу, какое отверстие, такую и мы приобретаем форму. Сходи в цех, посмотри. Поставил слесарь матрицу на рожки, идут рожки, поставил на рожки, идут рожки, поставил на лапшу – идет лапша. А сделают тебя лапшинкой, ты уже никогда рожком, а тем более макарониной не станешь. Этот закон покрепче закона Ома, только в школе эту науку не проходят, а постигают на своих синяках и ссадинах.
– Ах, Петр Павлович! – вспыхнул Крылов и резко поднялся со стула. – Что сейчас говорить! Может, и правильно все говорите, но к чему это? Надо что–то делать с продукцией.
– Ну, это уж не твоя забота! – сказал Тюгаев, ставя на стол чашку. – Слава богу, есть еще я. Правда, задал ты задачку, но свет не без добрых людей. Иди, машина пришла.
Крылов пожал плечами, вышел из конторки, показал грузчикам штабель, откуда грузить вермишель, и направился в цех.
«Вляпался я в это тесто, – с ненавистью к самому себе подумал он, глядя на дребезжащую ленту, которая выползала из сушилки. – Нет на завод пойти, так соблазнился должностью мастера. Сейчас бы слесарил потихоньку, шабрил станину».
Последние слова начальника его обнадежили, но не слишком. Что за добрые люди?.. За свою жизнь Крылов убедился, что добрые люди, если и существуют, то где–то далеко, в каком–нибудь четвертом измерении. Так называемые добрые люди, это попросту осторожные люди, со всем всегда соглашающиеся, и доброта у них – своего рода способ существования. Этих добрых зачастую не поймешь, куда они гнут. Скорее всего, некуда, лишь бы проскочить поспокойнее через жизнь. Вот тестя он понимал. Тот прямо говорил, что смотрит на все скептически. Я видел все и знаю все, как бог, бывало, говорил тесть. И с точки зрения бога взял бы и превратил все в первобытную глину. Можно еще было жить до пятьдесят шестого года, а после все наперекосяк. В глину надо все превращать, чтоб опять все сначала: космический взрыв, разбег миров, мезозавры, рабство, феодализм, революции… Пусть будет все по–старому до пятьдесят шестого, а тут поправочку сделать, коррекцию со съездом и культом.
– Сергей Иванович! – вывела его из невеселых раздумий бригадир. – Сегодня в клубе репетиция. Вы будете?
На Первое мая Крылов участвовал в концерте художественной самодеятельности. Даже приз получил за исполнение песни.
– Не до песен, Ольга Петровна.
– Что так? Сам директор просил передать, что хочет услышать песню «Люблю я макароны».
– А я их не люблю, – скривился Крылов. – Вы не догадываетесь, какая это гадость.
Бригадир с изумлением посмотрела на Крылова. Подобные слова она слышала от своего мастера впервые. Сергей понял, что сказал лишнего и натянуто улыбнулся.
– Охрип я, Ольга Петровна. Воды холодной напился. Ну, как там, яйца бьют?
– Два ящика осталось.
В складе готовой продукции Тюгаев отчитывал забивщика ящиков.
– Сколько я тебе раз говорил! Не бери сырых ящиков. Вот сниму премиальные, узнаешь!
– Из тарного цеха такие привезли, – оправдывался Агеев. – Сухих нет. А в бумажные мешки запретили.
– Иди сюда, Сергей Иванович! – подозвал начальник Крылова. – Там две машины стоят. Погрузи на каждую по сто ящиков.
Сергей показал экспедитору с какого ряда начинать, отметил мелком крайний. Из–за ящиков вышла потревоженная грузчиками Муська с котятами. Кошка начала тереться об ноги, Сергей наклонился и погладил ее между ушей. Муська заурчала и лизнула руку.
– Иваныч! Ты бы мне яичек подбросил? – голос Агеева звучал искательно с сухим покашливанием.
– Иди к Ольге Петровне, – сказал Крылов.
Агеев бросил молоток и гвозди и резво двинулся в цех.
В конторке Тюгаев пил чай и разговаривал по телефону.
– Хорошо, Кузьма Герасимович! Как штык, Кузьма Герасимович!..
– Вот, – сказал он, бросив трубку. – Главный технолог. Об отчете тоскует. Как там, грузят?
– Грузят.
– На какую организацию докладные оформлять?
Тюгаев внимательно посмотрел на Сергея.
– А ты что ж не спросил? На Залесное эрпэо. Они у нас, правда, редко бывают, я их начальниками знаю. Хороший человек.
Сергей взял три накладные, переложил их копирками и начал заполнять. Когда он закончил писать, Тюгаев сказал:
– Ты, Сергей Иванович, будь другом, сходи в контору. Я там футляр от очков оставил. Кинулся искать, все перерыл. Позвонил главбуху, а он у него на столе…
– Вы тут посмотрите, – Сергей поднялся со стула. – Я еще в магазин за куревом зайду.
– Посмотрю, посмотрю… Узнай еще на складе, есть ли лампочки, а то осталось две штуки.
Контора находилась за территорией комбината, Крылов прошел через распахнутые настежь ворота, которые висели на сломанных петлях, перешел тихую улочку и поднялся по скрипучим ступенькам крыльца в старое деревянное здание, которое директор комбината в своих выступлениях любил называть «главным штабом».
В полутемном коридоре «штаба» было пусто и прохладно. Крылов вошел в бухгалтерию и подошел к громадному столу, заваленному бумагами.
– За футляром? – спросил его главбух, румяный, несмотря на кабинетную работу, старичок, и подал потертый кожаный чехол. – Как с планом? Вытяните?
– Справимся. Исак Львович, электролампочки на складе есть?
– Вроде есть. А впрочем, справься в материальном столе.
Электролампочки на складе были. Крылов выписал сто штук, завизировал накладную и, купив по пути сигарет, пошел в цех.
Настроение у него было отвратительное. Время шло, а вопрос насчет «плюса» не решался. И Тюгаев молчал, но Сергей надеялся, что старик что–нибудь придумает.
Возле цеха стояло уже пять машин. Все они были из районов. Сергей расставил их так, чтобы грузчики не мешали друг другу и, организовав погрузку, стал оформлять документы.
Тюгаев пришел к концу смены, веселый, раскрасневшийся, видимо, ходил в винный цех к своему дружку, тоже начальнику.
– Как поработали? – спросил он, садясь к столу и разворачивая газету с недоеденной колбасой.
– Тридцать восемь тонн отгрузили, – сказал Крылов. – Меланж для второй смены готов.
Тюгаев наполнил рюмки коньяком.
– Ну, за успех нашего безнадежного дела! День прошел, дела сделаны.
– Петр Павлович! – спросил Сергей. – А что делать с плюсом?
Начальник выпил рюмку, смачно чмокнул мокрыми губами и закусил колбасой.
– С плюсом? – переспросил он, вытирая платком жирные руки.
– А его уже нет, этого плюса. А если и есть, так небольшой, в пределах разумного.
– Как нету? – не понял Сергей. – Вы же сами говорили, что по цеху идет лишняя продукция.
– Так та же сам ее отправил, – усмехнулся Тюгаев. – В Залесное. Она уж поди в километрах ста от города едет.
Крылов взял со стола пачку накладных, быстро перелистал. Документов на отправку продукции в Залесное не было.
– Где накладные, Петр Павлович? – спросил он, начиная догадываться, что начальник ведет какую–то игру.
– Накладные? А я не помню, куда их выбросил, – сказал Тюгаев и посерьезнел. – На кой они нам те две тонны. Они бы нас утопили. Я вчера весь день звонил в Залесное, чтобы забрали, не на помойку же хлеб везти.
Он достал из бокового кармана пиджака кожаный бумажник и протянул Сергею деньги.
– Возьми. Это твоя половина. И впредь смотри, чтобы технология соблюдалась!
– Так как же так! – растерянно пробормотал Сергей. – Я же ничего не знал. Вы это сами…
– Сам, сам, – ворчливо сказал Тюгаев и сунул деньги в нагрудный карман рубахи Крылова. – Все сам. А у тебя, что–то другое было на уме? Или ты хотел сам что–нибудь сделать?
– Да нет! – Сергей опустился на стул. – Просто все так неожиданно. Я и не думал, что так получится.
– И не думай! – Тюгаев направился к выходу. – Да, завтра будь на планерке в восемь часов.
Сергей вяло пожал протянутую руку начальника и стал убирать со стола объедки. В бутылке остался коньяк, он слил его в чайную чашку и одним судорожным глотком выпил. В голове приятно зашумело. Крылов вышел из цеха, сел на ящик и закурил.
Мимо него проходили рабочие второй смены, здоровались, он отвечал им кивком головы. День клонился к вечеру, подул ветер, сметал с асфальтированной площадки мусор, и на пустыре тихо шумела спелая полынь.
Сергей нашел Ложкина в подвале безалкогольного цеха. Тот веником подметал мусор возле круглого алюминиевого бачка, вмурованного в бетонный пол подвала. По обе стороны стояли огромные бочки на деревянных лежаках, терпко пахло виноградом и яблоками.
– Ты посмотри, Сергей, – сказал Ложкин, показывая на кучу мусора. – Вроде интеллигентные люди пьют, а окурков после них, как на стадионе.
– А ты входные билеты продавай. Все какая–никакая прибыль.
– Да ну их! Пусть пьют, мне не жалко, только людьми надо быть. На той неделе один следователь прямо в бак с вином головой ухнулся. Я б их поганой метлой отсюдова, так директору давай деловые связи обеспечивай. Ты не опробуешь свежее поступление? Я попробовал, вроде нормальный виноградный сок завезли.
Ложкин взял резиновый шланг и нацедил из двухтысячелитровой бочки стакан виноградного сока.
– Ну, как? Нормально? Ну этим оглоедам я его не дам. Пусть яблочный сосут. Пошли ко мне.
В цехе звенела и грохотала линия розлива газированной воды.
– Видел? – спросил Ложкин, когда они зашли к нему в конторку. – Ломает бутылки только так. В смену штук двадцать–тридцать, да упрут в два раза больше.
– Тебе же списали десять тысяч бутылок два месяца назад.
– А что толку? У меня опять стеклобоя тонны три. Опять комиссию надо собирать.
Крылов был членом этой комиссии. Прошлый раз они собрались, взяли двадцать пустых бутылок, разбили их, взвесили и высчитали сколько в среднем весит одна бутылка. Ложкин предъявил комиссии квитанцию на сдачу стеклобоя. Ее подкололи к составленному акту.
Ложкин достал бутылку коньяка и поставил на стол.
– Знаешь, Сергей! За день набегаешься, наслушаешься, наговоришься, что голова гудит. Может с коньяка полегчает, а?
– Мы с Тюгаевым уже одну оприходовали.
– Это я ему дал. Знаешь, он старик неплохой, но ты с ним поосторожней, прикус у него волчий. Исподтишка может гадость сотворить, если что не по нему. Хотя, что там у вас! Мука, вода. И припека нет. В хлебном хоть припек.
Сергей промолчал. Ложкин нечаянно напомнил ему о деньгах, которые лежали у него в нагрудном кармане рубахи, он даже не переложил их подальше и подумал, что надо бы это сделать, не мешкая.
Позвонил телефон, Ложкин снял трубку, поздоровался с кем–то и сказал:
– Хорошо приезжайте!
– А что ты имел в виду, – спросил Сергей, когда он положил трубку, – говоря о Тюгаеве?
– Да ничего, – пожал плечами Ложкин. – Просто он остался один на комбинате из начальников цехов, когда посадили прежнее начальство. Про него говорят, что он любит чужими руками жар загребать.
Крылов невольно покраснел и отвернулся, чтобы не выдать себя, к окну. Все правда, подумалось ему, именно так Тюгаев и сегодня провернул его руками. Сам он нигде не расписывался и, в случае чего, сделает морду лопатой и от всего отопрется. Впрочем, недолго ему осталось до пенсии, всего полгода, но и эти полгода надо вынести. А может пора кончать со своей невинностью. Быть у воды да не напиться? Ложкин тоже, видать, крутит, поэтому бутылок у него постоянно не хватает. Эти мысли вернули Сергею уверенность в себе. Он засунул поглубже в карман деньги и махнул рукой, подзывая к окну Ложкина.
– Твои гости едут!
К цеху подъезжали три «Волги». Шофера, видимо, бывали здесь не раз, потому что остановились в сторонке, чтобы не мешать проезду других машин.
– Подожди, я сейчас! – заторопился Ложкин.
Через окно Сергей видел, как он сбежал по крыльцу и начал, улыбаясь, пожимать руки приехавшим, явно чиновного вида, людям. Потом жестом пригласил их следовать за собой. Все они скрылись в подвале, а «Волги» уехали.
«По времени работают, – догадался Крылов. – Часика через два подойдут, шофера погрузят тела и развезут по домам».
Ему тоже захотелось домой. Сегодня, и он понимал это, он с деньгами будет чувствовать себя увереннее под презрительным и тусклым взглядом тестя. «Только все деньги не отдам, – решил он. – Дам сотню, а полторы положу на сберкнижку».
В конторку вошел запыхавшийся Ложкин.
– Ну, брат, и команда приехала! Я их на замок запер. А ты что бутылку не открываешь?
– Что–то не хочется, – отказался Сергей. – Я домой пойду, оставь на потом.
– А что оставлять! – махнул рукой Ложкин. – Забирай с собой. У меня этого добра целая машина.
Крылов завернул бутылку с газету, попрощался с Ложкиным и задами через пустырь, заросший полынью, пошел домой. В руке он ощущал приятную тяжесть бутылки, а в нагрудном кармане похрустывали денежки. И если бы кто встретился ему сейчас на узкой мелькающей среди полыни тропинке, то он никогда не уступил бы ему дорогу.
По дороге он зашел в магазин, купил пакет концентратного супа, бутылку молока, хлеба и дешевых конфет.
Двор дома был завешан мокрыми простынями, тесть поливал гладиолусы, а Люба мыла посуду на кухне.
– На вот, – бодро сказал Сергей, подавая пакет супа жене. – Свари, а то проголодался. Ничего, Люба! До получки дотянем, а там я что–нибудь придумаю.
Люба взяла пакет, налила воды в кастрюлю и поставила на газовую плиту.
– Да, – сказала она, прочитав инструкцию на пакете. – И мясо, и крупа, и даже соль. Ну и ну…
Через порог в кухню на четвереньках забралась Зойка. Сергей подхватил ее на руки и подбросил вверх. Дочка заулыбалась, потянулась к отцу руками.
Люба поставила перед ним тарелку супа и положила кусок черного хлеба. Сергей отхлебнул несколько раз и вдруг встрепенулся.
– А ты чего не садишься?
– Я не хочу.
– Как это не хочешь! – вскипел Сергей. – Мне это непонятно.
– А чего непонятного? Не хочу и все!
– Так! – Сергей бросил на стол ложку. – Значит, ты будешь жрать вместе с ними, а я отдельно от семьи, как собака?..
Люба, не отвечая, взяла дочку на руки. Этот защитный инстинкт жены разозлил окончательно. Пена бешенства начала застилать его разум, в глазах потемнело, он побледнел и свистящим шепотом выдохнул;
– Ах ты, сволочь! Вот, значит, как ты решила. Ну, так знай: всему есть предел. Понимаешь, черта есть. И если ты за нее сейчас переступишь, мы – чужие люди!..
Любу прорвало слезами. И это были слезы обиды.
– Надоело! Все надоело! Другие как люди живут, а тут хуже домработницы!
Зойка заплакала, заверещала. Люба сунула ей в рот тощую синеватую грудь, но дочка выплюнула ее и заорала еще громче.
В дверном проеме показался Петр Григорьевич, навис медведем над зятем.
– Что это у вас тут происходит? – зарокотал тесть. – Прекратите сейчас же, а то я вас вышвырну из дома, и тебя и петушка твоего!
Сергей вскочил со стула и боднул головой Петра Григорьевича в подбородок. С утробным мычанием тесть вылетел из кухни и рухнул на штакетник, сломав куст смородины.
– Убил! Убил! – заголосила Люба и кинулась в дом.
Тесть ворочался на земле, подминая под себя гладиолусы, и матерился.
– Что, добавить еще, боров! – спросил Сергей, ощупывая вскочившую на голове шишку.
– Посажу! Я тебя посажу, выблядок! – хрипел тесть, поднимаясь на четвереньки. – Ты меня еще попомнишь!
Но Сергей уже его не слушал. Ощущение пустоты охватило его и понесло, как ветер перекати–поле. Он забежал в дом, схватил рюкзак, сунул в него спортивный костюм, полотенце и мыло, сдернул с вешалки куртку и выскочил на улицу. Уже на окраине города, голосуя проезжающим мимо машинам, он вспомнил, что не взял с собой документы, но нисколько об этом не пожалел. В той жизни, которую он начал, они были ему не нужны.