Поэзия

Сделав первый свой шаг на тернистом пути, Сквозь пустыни и дебри идёт пилигрим. И пытается он своё место найти, Хоть дороги ведут одинаково — в Рим!   Так плутает по жизни он в тёмном лесу, Воля мысли ему создаёт антураж; Где здесь друг, а где враг — разберёт Страшный Суд

кленовый лист! о сколько в этих жилах воспоминаний от истлевших дней. но ты от них горишь еще сильней: неукротимое пожара пламя, в горниле жизни пышущий огонь. сгорает жизнь твоя, и вместе с ней сгорает боль. кленовый лист! все пять лучей в морщинах красных, как высохшие руки гончара: на коже треснувшая

Всё умирает, Но всё продолжает жить. Ветер крепчает, качает Ладью, заставляя плыть. Солнце в огне, Но и солнце смоется пеною: Солнце ведь рябь на воде, Золотистое тело бренное. Отблеск его Отразится в глазах смотрящего. Нет ничего, В мире нет ничего уходящего.

Непрерывно и вечно, лелея века, Непрерывная в устья впадает река; Непрерывно и вечно стремится вода В самый камень проникнуть до сути, ядра; Непрерывно и вечно стремится зерно Прорасти и раскрыться в овес и пшено; Непрерывно и вечно питает овес Поселянина, что над ним косу занес; Непрерывно и вечно сияющий серп

Ожиданье. Чувство. Будет чудо. Трепет, легкость, на холсте игра Света, цвета, взрывы линий, воздух! Льются звуки, и рождаются слова, И дрожат на солнце купола. Россыпь звезд в глазури куличей. Черный и дождливый майский вечер. Окрик стосковавшихся грачей Вторит колокольной сладкой речи. В милом доме вновь мелькают свечи И горит надежда

Да, может быть, что я живу не так, И иногда не соблюдаю правил, Боюсь упасть, и сделать первый шаг Меня никто б, наверно, не заставил.   Так хочется, ах – кто бы только знал! – Найти своё: дорогу, дело, место. Я ни с каких сторон не идеал, И не стремлюсь

Метр с кепкой – эту фразу Каждый норовит шутник Мне сказать потом иль сразу, За глаза иль напрямик.   Выступление, к примеру, Мне ехидное во след: «Что-то, судя по размерам, Нынче измельчал поэт».   Как ответить зубоскалам, Не переходя черту? «Я, не много и не мало, Как поэт еще расту.

Порядок у меня с утра такой: Проснусь и провожу саморевизию. Болит, а значит, что еще живой – Вот вам неразрешимая коллизия. Жизнь, как река, а мы – на берегу. И всё твердят, что жить так – только маяться. Так что же делать? Сдаться не могу, Поскольку руки вверх не поднимаются.

Мир так ясен, точен и строг. Только рвется картина вдруг, Когда видишь: бегун без ног, И пианист без рук,   Когда композитор глух – А музыка на века, Слеп скульптор – но крепок дух Его и тверда рука.   Так меняется непреложное. Доказать всем готовы на деле: Утверждая, что нет

Жизнь идет по замкнутому кругу: Старт и финиш. Исключений нет. Мы скользим послушно друг за другом По одной накатанной лыжне.   Взмах флажка – начало состязанья. Бег за призом. Благо цель ясна И нет-нет мелькнет перед глазами Впереди идущего спина.   Год за годом, словно метр за метром, Мы шагаем,

Вся наша жизнь – борьба с проблемами и болью, Со страхом скорого паденья с высоты, С боязнью отклониться, пусть невольно, От неизвестно кем начертанной черты.   Забудь про все, и плакаться не надо: Нам всем судьба по силам крест дает. Поставив цель, преодолей преграду, И, зубы сжав, всегда иди вперед!

Мы – ты и я – особенные люди. Случилось так – уже не изменить. Вот только на судьбу роптать не будем: Нам не к лицу сдаваться или ныть. Обычное порой для нас труднее. Но в нашей жизни очень важно знать: Когда есть цель – становишься сильнее. А мы умеем верить

Когда забыл я осени канцоны, А до того был крик, Из глубины пустого мозга – Resistance is futique.   Я погружен был в скопища работы И думал, что она поможет Забыть мне все невзгоды И обрести начала песен новых И верности язык.   Я ошибался. Это Листрегоны Пустили рыбу божью

Живи, живи, моя печаль. Не вижу повода для грусти. Всего лишь прошлого мне жаль. Всего лишь части нет, допустим. Того, что сделано не так, И оттого что упустил, как Узды. Всего лишь Путь, как в реках устье. А нет того, в ком он был узнан. Нет нежности. И музык. Всего

Вот Три Кита, на коих зиждется земля, И люди гибнут за металл. А капеллан однажды мне сказал, В походе перебрав вина: «Мне Господ Веру дал. А я случайно взял. Мне хочется надеяться, сын мой, Что в пылу ломаемых забрал И крови Зла, Сие не полового акта ритуал».

Плывут корабли песков по пустыням, Где колодца воды и оазисов рай, Оставляя дорожки зыби На барханах ржаного Эль-Джай,   Белых парусов кучевые Великие корабли пустыни, Несущие мистрали стыни И прохлады живой Грааль,   Цифры меня успокаивают – Раз – танк, два – снайпер. Три – солдат. Из-за песков нужно двигаться,

Наверное, лиризм когда-то был непрухой, А сейчас – это бисквит на блюде. Когда-то Достоевский был – занудой, А теперь он – Фриттата с севрюгой. Ужасно сознавать, что без аниме-боярь Ты просто шлюха. А философия ныне не в моде, Потому что – в моде нынче брюхо. Мне в строках МТС, издательство

Пустынной улицы газеты И лица смутные в толпе, Что проплывают без ответа, В луж слякоти и холоде дождей Депешах осени прощальной, И роз обсидиановых ночей, Тебя тревожит сырости ненастье, И синей ветвью грозовой, Блеснувшей в омуте молчанья, Трансцендентальности земной, И тутне мрака триумфальной, Ты рокот слышишь громовой, Так разговаривает Мирозданье,

Прохладой стыть на ветру, Вопросу к нему моему, О бесконечности бытия, И смысле присутствия в нём, Причине нашего мирозданья, И существования смысла меня. Прохладой стыть на ветру, Слезам матерей и хмар, Величественно плывущих вдаль, Под ветром Эоловых арф, Удаляясь за горизонт, В сумраке преддождевом, Я набираю номер твой, На телефонной

Будь у меня в руках небесный шёлк, Расшитый светом Лун иль Солнца, Прозрачный, тусклый или тёмный Шёлк, Я шёлк бы простирал к ногам твоим, Касаясь шёлка кожи… Твоих ланит и губ, И век твоих коснуться.   Но я бедняк, И у меня – лишь Грёзы, Я простираю Грёзы под ноги

Везде, где есть беда, Там есть ключи от счастья. Они все здЕшни. И тот откроет все замки, Кто забывать умеет, Обиды – Это вещи.

Когда накроют небо мириады звёзд, Коснётся облаков серебряная пыль, Увидишь милефьёри грёз… Плескающийся на ветру ковыль, –   Растает ночи плед, Напоит пленом сны, –   Не вспомнишь сколько лет, Отсюда… До весны…  

Это не лечат врачи и лекарства, Даже Москва не поставит диагноз. Малая родина – тихая радость – В детстве казалась нам сказочным царством.   Здесь зеленели столетние ели, Травка-муравка была мягче шелка. Ели щавель и кисли́цу мы ели. Каждая лужа казалась нам Волгой.   Отмель. Песок. Пескариные стайки Тычутся в

Заросший двор. Июль. Жара. Сюда слеталась детвора, Как воробьи к кормушке. Здесь понарошку шла война – Такие были времена, И взрослые игрушки. Мой самодельный автомат – Крушил он всех врагов подряд, Подарок дяди Миши. Пришел он с фронта без ноги – Под Мгой в атаку шли враги. Но, слава Богу,

Не край земли, но все же Провинция, увы. Отсюда нам, похоже, Не разглядеть Москвы. Ее дворцы и храмы Уходят в небеса. У нас в оконных рамах – Леса, леса, леса. Воспоминанья детства Приходят наяву: Как мне пацан соседский «Показывал» Москву. Не жаловалась маме: Был Витька худ и мал. Он за

Сколько же снегу-то выпало! Славная нынче зима. Из дому бабушка выплыла В катанках старых сама. Шепчет мне, деточке маленькой: – Чтобы потом не лечить, Быстро натягивай валенки, Греются там, на печи. Снег, словно пух одуванчиков, Легок, почти невесом. Спрячу сосульку в карманчике – С братом потом  погрызем. Баба красуется снежная.