Поэзия

Не Танюшей, Танечкой, а Танькой – Только так меня он в детстве звал. Вместо орденов себе на майку, Помню, что репейник прицеплял. И шагал смешной, русоволосый – Грудь вперёд, пилотка набекрень. …Каждый день, как пули, в мои косы Попадал проклятый тот репей. Вечерами бабушка вздыхала, Выстригая ножницами прядь. Ну, а

Пахнет грибами сушеными, Свежей побелкой печной. И ароматом пионовым Воздух пропитан ночной. – Это к грозе, – голос бабушки. – Слышь, громыхнуло в полях? Прячься на печь, моя лапушка, Пересиди там свой страх. Молнии в небе зигзагами, Гром – только стекла дрожат. Знаю: потоки оврагами К речке в потёмках спешат.

Мне бы в детство ненадолго, Где парное молоко, Где Ярань-река, не Волга, Улеглась меж берегов. Там и мама молодая, И отец еще живой. Солнце весело играет Поутру над головой. Звон на пасху колокольный Уплывает в небеса. Мне и радостно, и больно, Даже слезы на глаза. Испечён кулич пасхальный – Ароматом

«Эх, Андрюша, нам ли жить в печали…»          «Ай-яй-яй-яй, что за девчонка!»                            Из репертуара Клавдии Шульженко.   В воскресенье веселье В нашем парке с утра. Нынче день карусельный, Знает вся детвора. Там олени и кони На дощатом кругу. Кнопку красную тронешь – И они побегут. А за ними –

Во дворе подсыхает белье. Расцветает на окнах герань. Босоногое детство мое, Где река под названьем Ярань. Пахнет липой июнь-первоцвет. Запах мёда с заречных лугов. Нет еще ни потерь, ни побед. Есть друзья – не нажи́то врагов. Не умеем пока горевать – Разве горе коленки разбить? Живы бабушка, папа и мать,

Мы и́з поколения пятидесятых. Нас гимн в шесть утра поднимал из кроватей. Еще гимнастёрок не сняли солдаты, А мамы мечтали о шелковых платьях.   И был только щелок, но не было мыла – Печная зола всех тогда выручала. Бабуся кусок рафинада дробила Щипцами, чтоб каждому – крошечка к чаю.  

Мы все, увы, мертвы наполовину, Костлявая ладонь лежит  на кадыке. Король перед Гаврилой выгнул спину В ту ночь расправы в Сербском конаке. Кричу вам через век, товарищи солдаты, Вернитесь в облике героев наших дней! В кровавой бойне вы не виноваты, Всех убивают, даже королей. Крахмальный воротник без исключения отутюжен, И

Счастью не было предела В десять юных лет. Много делал неумело И водил мопед. Девочкам писал записки И под дверь бросал. С дома уезжал не близко И на сене спал. Ездил с дедом на рыбалку И на сенокос. В улей пчёл бросал я палку И орал до слёз. И в

Элла, Элечка, Эльвира, Мама добрая моя! Я из северной Пальмиры Шлю привет в твои края! Не хандри и не тревожься, Уж тем более обо мне. В этой жизни крайне сложно Удержаться на коне! Ты ведь знаешь, я то шагом Тихо по земле плетусь. То галопом и размахом Раскопычиваю Русь! Я

(Воспоминание 2015 года)   Мы боль свою на сердце носим, И снова задаём вопросы… Прошёл уже десяток лет, Но каждый ищет свой ответ…   *** «Выходили из котла – Потеряли многих. Меня мамка дождалáсь – Лишь оставил ногу…   К вам приехал я с надеждой; Хоть и на протезе, Пусть

(Рассказ моего земляка Михаила Холмогорова)   Не понявший, где и лучше: Там – душой, иль телом – здесь, Мимолётный мой попутчик В поезде Москва-Ижевск В угол костыли поставил, Помянул добром врача, Из казённого стакана Отхлебнув совсем не чай…   Коль больничная палата На полгода дом – не дом, Поделиться всё

С синдромом беспокойных ног Я смог прожить немалый срок, Хоть (по неврологам) в обрез Его кромсал тетрапарез.   Шикарный с детства эпикриз Мой объяснял любой каприз.   Я, словно лорд, в любой из поз Всем демонстрировал лордоз. Мне Креде подарил приём, С которым пьянка нипочём. А без привычных контрактур Я

Я ваш старый рояль. Весь побит молоточками. И куда бы ни ткнуть – отзываюсь я точками Болевыми. Внезапно заныла струна… Господи, так она ж у меня не одна!   Пожелтели от времени клавиши белые, Ну а черные страшно зияют пробелами. Подкосилась нога – и мой друг-табуретка Подпирает меня, выручая нередко.

Как ветер любит перелистывать страницы Тех дней, что промелькнули вереницей!   Покружит… погоняет… переворошит… – И смотришь, целый год уже спешит Лечь основательно, как будто бы стожок, От прошлого увесистый шажок. Но некомплект! Поскольку есть лакуны.   Иные листики уплыли, словно шхуны. Другие – яркие! – так зренье больно жгли,

Я влюбилась в инвалида.   Есть ли у него либидо? Есть ли у него душа? Для него я ль хороша? Можно ль вместе с ним нам жить? И как будет он любить?   У него плохая речь – Может мне детей беречь От общения с отцом? Пообщаются потом…   Как

Ожидай чего-то хорошего! На пороге… у кромки моря… Пусть порог уже запорошило Или море со всеми вздорит.   Ожидай, чего в жизни не было, Даже если за то ругают. Доставай хоть из неба вод! Ведь не зря же их проливают?   Ожидай за углом… за дверью… Сделай счастье своим суеверьем!!!

На морях есть немало противников нам, что считают себя лишь достаточной силой. О, так гордо скользят по солёным волнам, а наш флот обзывают «жестянкою» хилой. В наши воды заходят без всякой нужды, декларируя громко свободу прохода. Эти действия их разжигают вражду, раздражая бесчинствами всякого рода. Вот однажды пришли они в

Были раньше, знаю точно, в северных пределах наших сделаны особо прочно и Иваны, и их Маши. В тундре у седого моря зимовали во избёнках. И о том уже не спорят, даже малому ребёнку ведь понятно, что надёжность жизненно необходима: что в селе в глуши таёжной, для машин непроходимой, что на

Ты бывал на ледоколе? Не бывал! И конечно не держался за штурвал. Никогда не бороздил седых морей. Не бросал в далёких землях якорей… Так послушай-ка правдивый сей рассказ от того, кто был на Севере не раз. Не для слабых, робких ледяной простор! Коль иное скажут, то не верь им, вздор!

Ах, мороз, ах, лиходей! Бедных птичек пожалей! В сером платье Воробей. Видно, что не богатей, сроду нищий и ничей. Липнет к людям как репей. Не теряйся, Воробей! Бросят хлеб, хватай скорей. Не грусти, будь веселей, Скоро лето, Воробей!

Прочь Зима уводит Осень: – Через год, мол, в гости просим. Засучила рукава, Поглядите, какова! Принялася хлопотать. С улиц листья подметать. Стелет белый половик. Дарит ёлкам пуховик И сажает на иголки Снега пышные оборки. Поднимаясь выше-выше, Всё белит до самой крыши. На пригорок взобралась, Смотрит – чистка удалась. Городок наш

Была пора, когда несмелый первый снег к земле легонько припадал и, млея, таял, в ночи озябшую подругу обретая. И затихала та, дрожа в тревожном сне.

А в Петербурге – острова. Темны речные рукава. Соединяют берега Мосты, стоящие века. За парапетом спит Нева. И не жива, и не мертва. Бронь из хрустального стекла Возводит над рекою мгла. Сурова северная ночь. Так нравна, что терпеть не в мочь. Бегут трамваи по мосту, А птицы мерзнут на лету.

За окном – то ли снег, то ли белые голуби стайкою кружат. Отчего, не пойму, веселы в холода и не ропщут, не тужат? Будто знать им дано, что вернётся тепло, белый снег весь растает. Вот и кружат, взбивая перину снегов, что метель наметает.

Инеем пушистым веточки покрылись И сверкают искрами в свете фонаря. Белые берёзы, может быть, влюбились? Или бредят маем в пору декабря? Далеко-далёко до веселья мая. Впереди суровая русская зима. Будет долго длиться непогода злая. Будет долго биться вьюги кутерьма. Сказочно красивы белые наряды, Но несмело смотрят нежные глаза. Ах, ни

Что, душа моя, поговорим! Может, нам свечу зажечь для тепла? Мы с тобой в ночи наследим Строчкой, что на сердце легла. О любви, иль счастье, что к чему? Все об этом сказано давно! Я б  прижалась к сердцу твоему И спросила: «Что ещё дано? Что еще услышу, что смогу, Что-то